Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
76 мин, 53 сек 2003
Отец Томас бежал по коридору, заглядывая в палаты, выбирая себе место поукромнее. Одна из палат была пуста, и проповедник, обливаясь липким потом от страха и боли, юркнул в спасительную темноту и захлопнул за собой двери.
В полумраке он притаился, прислушиваясь к доносившимся из коридора звукам. Зубы его выбивали звонкую дробь, его трясло, словно действие наркотиков заканчивалось, руки горели, как будто он опустил их в кипяток.
— Господи, — тихо скулил священник, — Господи. Помоги мне, не оставь меня!
«Я здесь, сын Мой».
Голос отозвался, но он был каким-то не таким, как прежде. Величие и благостное звучание исчезли, речь невидимого Создателя заканчивалась гаденьким, мерзким и подлым хихиканьем.
«Господи?!»
Отец Томас в суеверном ужасе разглядывал палату, его взгляд метался, отыскивая источник этого хриплого, злого хохота, и скоро он нашел его. В ужасе отец Томас упал, потому что дрогнувшие ноги отказались держать его ослабевшее тело. Перед ним, кривляясь, показывая длинный язык, красным лоскутом свисающим из зубастой пасти, скакал мелкий, абсолютно голый, мерзкий уродливый бес, покатываясь со смеху.
«Сын Мой, ты славно послужил мне!» — гудел бес, подражая божественному голосу. Священник завыл, заливаясь слезами. Сердце его сжала смертельная тоска, он почувствовал себя маленьким ребенком, которого обманули. Вот это голое богопротивное существо, самого мелкого и самого жалкого прислужника Ада он принял за великого и мудрого Отца?! Торжественно обещал служить и слушался этого грязного, запаршивевшего черта?! Свои проповеди позволил направлять этой грешной твари?
— Господи-и-и, — орал проповедник. — Как же так?!
Он поверил; бес был прав — в своей гордыне отец Томас поверил, что именно Бог говорил с ним, а не кто-то иной. В голове священника даже мысли не возникло о том, что злой дух может подслушать его сокровенные мечты и воспользоваться его наивностью. И когда начали случаться все эти страшные беды с людьми, отец Томас даже не подумал, что вовсе не карающий Господь расправляется с грешниками…
«Тщеславный! — орал бес, кривляясь, как обезьяна. — Как много жертв ты мне принес, сын мой, — веселился он. — О, как я посмеялся! Ты рассматривал грехи в других, а сам-то?! Своего тщеславия не увидел, да?! Господи, хочу быть устами твоими! — пропищал бес, кривляясь, передразнивая проповедника. — А как ты пялился на сиськи этой девчонки, а? Как принюхивался к проститутке? Да у тебя член дымился, святой отец! Ты сам поражен грехами, тупой ублюдок! Всех этих людей ты погубил, а не я! Ты же просил дар убеждения. И чего хорошего ты кому посоветовал?! Церковная крыса, ты мечтал о счастье, да? А кто тут видит свое счастье в том, чтобы распевать церковные гимны с тобой, болван?!»
Бес так и покатился со смеху, а отец Томас, крича и плача, сдирал с себя халат.
«Ну давай, давай, поймай меня! — зубоскалил бес, скача по комнате. — Поймай и прочитай мне твою проповедь!»
Кровоточащими руками священник кое-как скрутил из пояса халата петлю. В палате негде было ее прикрепить, но отец Томас часто бывал на местах трагедий и видел, как изобретательны самоубийцы.
Под хохот черта он распахнул окно, натянул петлю на шею, другой конец импровизированной удавки прикрепил к спинке кровати, стоящей у окна. Трясущимися ногами ступил на подоконник. Холодный ветер дохнул ему в лицо, ливень, терзающий землю и бьющий немилосердно чахлое черное деревцо под окном, мгновенно промочил матерчатые тапки и пижаму, ледяными струями полился по сожженной кислотой коже.
Черт читал намерения священника как раскрытую книгу и хохотал, упиваясь горем, охватившим сердце отца Томаса.
— Счастливого пути! — крикнул черт сквозь хохот, и отец Томас с петлей на шее сорвался с подоконника вниз…
Последний всплеск — и священника выдавило, выбросило, выплюнуло прочь. Гул, гвалт и грохот обрушились на него, отец Томас, все еще ощущая на горле давящую боль от веревки, переломившей ему шею при падении вниз из окна, закашлялся — и замер, изумленный, онемевший и уничтоженный увиденным.
Подобных заведений он видел немало, когда с отчаявшимися матерями отыскивал их чад по разным притонам и злачным местам. Именно здесь играла пульсирующая музыка, сводящая с ума. Под ее ритм двигались, ломаясь, корчась как эпилептики или одержимые в припадке, вперемешку ангелы и бесы. И это был отнюдь не костюмированный бал…
Теперь священника невозможно было обмануть идущим ниоткуда грозным голосом, он каждого видел таким, какой он есть, и его вера была абсолютным знанием.
Это было то место, куда попадали после смерти все.
В полумраке он притаился, прислушиваясь к доносившимся из коридора звукам. Зубы его выбивали звонкую дробь, его трясло, словно действие наркотиков заканчивалось, руки горели, как будто он опустил их в кипяток.
— Господи, — тихо скулил священник, — Господи. Помоги мне, не оставь меня!
«Я здесь, сын Мой».
Голос отозвался, но он был каким-то не таким, как прежде. Величие и благостное звучание исчезли, речь невидимого Создателя заканчивалась гаденьким, мерзким и подлым хихиканьем.
«Господи?!»
Отец Томас в суеверном ужасе разглядывал палату, его взгляд метался, отыскивая источник этого хриплого, злого хохота, и скоро он нашел его. В ужасе отец Томас упал, потому что дрогнувшие ноги отказались держать его ослабевшее тело. Перед ним, кривляясь, показывая длинный язык, красным лоскутом свисающим из зубастой пасти, скакал мелкий, абсолютно голый, мерзкий уродливый бес, покатываясь со смеху.
«Сын Мой, ты славно послужил мне!» — гудел бес, подражая божественному голосу. Священник завыл, заливаясь слезами. Сердце его сжала смертельная тоска, он почувствовал себя маленьким ребенком, которого обманули. Вот это голое богопротивное существо, самого мелкого и самого жалкого прислужника Ада он принял за великого и мудрого Отца?! Торжественно обещал служить и слушался этого грязного, запаршивевшего черта?! Свои проповеди позволил направлять этой грешной твари?
— Господи-и-и, — орал проповедник. — Как же так?!
Он поверил; бес был прав — в своей гордыне отец Томас поверил, что именно Бог говорил с ним, а не кто-то иной. В голове священника даже мысли не возникло о том, что злой дух может подслушать его сокровенные мечты и воспользоваться его наивностью. И когда начали случаться все эти страшные беды с людьми, отец Томас даже не подумал, что вовсе не карающий Господь расправляется с грешниками…
«Тщеславный! — орал бес, кривляясь, как обезьяна. — Как много жертв ты мне принес, сын мой, — веселился он. — О, как я посмеялся! Ты рассматривал грехи в других, а сам-то?! Своего тщеславия не увидел, да?! Господи, хочу быть устами твоими! — пропищал бес, кривляясь, передразнивая проповедника. — А как ты пялился на сиськи этой девчонки, а? Как принюхивался к проститутке? Да у тебя член дымился, святой отец! Ты сам поражен грехами, тупой ублюдок! Всех этих людей ты погубил, а не я! Ты же просил дар убеждения. И чего хорошего ты кому посоветовал?! Церковная крыса, ты мечтал о счастье, да? А кто тут видит свое счастье в том, чтобы распевать церковные гимны с тобой, болван?!»
Бес так и покатился со смеху, а отец Томас, крича и плача, сдирал с себя халат.
«Ну давай, давай, поймай меня! — зубоскалил бес, скача по комнате. — Поймай и прочитай мне твою проповедь!»
Кровоточащими руками священник кое-как скрутил из пояса халата петлю. В палате негде было ее прикрепить, но отец Томас часто бывал на местах трагедий и видел, как изобретательны самоубийцы.
Под хохот черта он распахнул окно, натянул петлю на шею, другой конец импровизированной удавки прикрепил к спинке кровати, стоящей у окна. Трясущимися ногами ступил на подоконник. Холодный ветер дохнул ему в лицо, ливень, терзающий землю и бьющий немилосердно чахлое черное деревцо под окном, мгновенно промочил матерчатые тапки и пижаму, ледяными струями полился по сожженной кислотой коже.
Черт читал намерения священника как раскрытую книгу и хохотал, упиваясь горем, охватившим сердце отца Томаса.
— Счастливого пути! — крикнул черт сквозь хохот, и отец Томас с петлей на шее сорвался с подоконника вниз…
Б-г
Свет сменял тень, хохот и ритмичная музыка перемежались с торжественной тишиной. Отец Томас ощущал себя пузырьком воздуха, сжатым со всех сторон тяжелой толщей воды. От музыки эта давящая тяжесть вибрировала, то сдавливая его, то отпуская, словно пережевывая священника тяжелыми челюстями. И он несся, несся куда-то, то ли взлетая вверх, то ли падая вниз.Последний всплеск — и священника выдавило, выбросило, выплюнуло прочь. Гул, гвалт и грохот обрушились на него, отец Томас, все еще ощущая на горле давящую боль от веревки, переломившей ему шею при падении вниз из окна, закашлялся — и замер, изумленный, онемевший и уничтоженный увиденным.
Подобных заведений он видел немало, когда с отчаявшимися матерями отыскивал их чад по разным притонам и злачным местам. Именно здесь играла пульсирующая музыка, сводящая с ума. Под ее ритм двигались, ломаясь, корчась как эпилептики или одержимые в припадке, вперемешку ангелы и бесы. И это был отнюдь не костюмированный бал…
Теперь священника невозможно было обмануть идущим ниоткуда грозным голосом, он каждого видел таким, какой он есть, и его вера была абсолютным знанием.
Это было то место, куда попадали после смерти все.
Страница 20 из 22
