Сэнсэй

— Гермиона, вы прелестно выглядите, — эти слова уже стали ритуалом. В том случае, если она не совершила промахов в своём внешнем виде. Эти несколько слов неизменно приводили её в состояние внеземной эйфории.

Она вошла в комнату, осматриваясь по сторонам. В гостиной было непривычно темно, горело лишь несколько свечей. Каждый раз, когда Гермиона появлялась в его номере, она пыталась отгадать, что же Люциус приготовил для неё. И каждый раз реальность была куда лучше ожиданий.

— Сегодня у нас с вами ОСОБЕННЫЙ вечер, — Люциус налил немного саке в чашку и протянул Гермионе. Сегодня напиток оказался несколько крепче, чем обычно.

«Каждый проведенный с тобой вечер особенный, Люциус Малфой».

Гермиона только вопросительно выгнула бровь, наблюдая, как он перемещается по комнате. Люциус провёл рукой над одной свечой, гася пламя, затем подошёл к следующей.

— Теперь, когда вы научились без смущения относиться к своей способности видеть, слышать, вдыхать и пробовать на вкус, мы перейдём к другому чувству восприятия.

— Какому? — отставив чашку в сторону, спросила она.

— Прикосновения.

Последняя свеча погасла, оставляя их в полной темноте. Гермиона задрожала всем телом, уловив его приближающие шаги. Она едва не вскрикнула, когда Люциус положил одну руку ей на плечо, второй поднимая волосы вверх и чем-то острым скрепляя их.

— Почему… почему вы оставили их напоследок? Разве это не самое важное чувство в этом… деле?

— Разумеется, — он коснулся пальцами её виска, а затем, выводя замысловатые линии по коже, опустился к шее. Гермиона неосознанно отклонила голову назад, открывая ему доступ к своему телу. Нет, на этот раз она не боялась, а жаждала этого более всего на свете!

— Разве я не говорил вам, что всему своё место и время? Десять дней назад вы боялись меня, и мои прикосновения вызывали бы в вас цепь неприятных ощущений вплоть до омерзения.

— А теперь?

— Вы мне скажите.

Гермиона вздохнула, позволяя его рукам обнять её сзади и начать расстёгивать пуговицы на блузке.

— Я определённо не боюсь.

— Почему? — Люциус провел кончиком носа по её обнажённому плечу, глубоко втягивая аромат её тела.

— После всех разговоров… после того, как я позволила вам смотреть на себя и сама смотрела на вас… да, кажется, я просто доверилась. В этом причина? Вы ждали, когда я смогу доверять вам?

— Мало того, Гермиона, я хотел убедиться, что сам смогу доверять. А теперь хватит разговоров. Попробуйте передать мне ваши чувства с помощью… прикосновений.

Гермиона с трудом сглотнула, испытывая небывалый всплеск чувственности. Какие эмоции Люциус вызывал в ней? Волнение? Она повернулась, нерешительно нащупав его гладко выбритую щеку, и едва коснулась её костяшками пальцев. Желание продолжить игру? Это просто. Она расстегнула его рубашку, жалея лишь об одном — что не может видеть его тело. Впрочем, она изучила его за эти дни, и не нужно прилагать много усилий, чтобы вспомнить — здесь, слева, тонкий белый шрам, коснувшись которого, она будто говорила: «Ты всё равно идеален». Что же ещё пробуждала в ней его близость? Гермиона закрыла глаза и даже задержала дыхание. Привязанность. Она обвилась вокруг него руками, наконец, чувствуя на своей коже его кожу, его тепло, само его существо. Страх. Гермиона не хотела его отпускать. Она прижалась к нему так сильно, что они оба едва могли вздохнуть. И безумие. Её ногти вонзились в его спину с отчаянием и мольбой.

Теперь его черёд.

Его руки коснулись её спины в районе лопаток, пальцы едва заметно скользили вдоль позвоночника, на пояснице он положил обе ладони на её кожу, пока они не опустились вниз, весьма деликатно останавливаясь на её ягодицах, обтянутых в узкие джинсы.

Нежность и трепет, — поняла она и едва не заплакала от собственной догадки. Могла ли она ошибиться?

Люциус прижал её к себе, не меняя позиции рук, и носом уткнулся в её шею, снова вдыхая её запах.

Мерлин, и как же она раньше могла не понимать этот жест? Его тянет к ней, и он ничего не может с этим поделать, даже готов играть в эти дурацкие игры, в надежде на… что? Выиграть приз? Какой?

Его губы смыкаются на мочке её уха, язык медленно обводит твёрдую раковину, зубы легонько покусывают кожу, и из груди Гермионы вырывается несдержанный стон.

Безумие. Он тоже его испытывает. Он, как и она, отчаянно желает большего, намного большего!

— Усложним задачу, — уловила она его голос, прозвучавший чуть громче шелеста листьев в безветренную погоду, а затем её руки оказались за спиной. Мягкая шёлковая ленточка обвязалась вокруг запястий, лишая её основного источника прикосновений. И как же теперь она скажем ему: «К чёрту теорию!»?

Гермиона едва не засмеялась вслух, догадавшись о том, что же задумал её учитель. Его руки тоже были за спиной, но он не связывал их, очевидно, решив, что сумеет контролировать себя и не сорваться. Что же, так даже интереснее.

Она легонько коснулась губами его шеи и улыбнулась: «Я одобряю твою затею».

Люциус провёл языком по её щеке от самого подбородка до виска: «Надеюсь, смелость не откажет тебе».