Septem

Северус молчал и не пытался хоть как-то помешать ему уйти. Гарри оставался на месте, пытаясь свыкнуться с его очевидным равнодушием и сделать уже эти несколько шагов до зачарованного проёма. Неожиданная злость захватила его сознание, и он понял, что настало время потревожить старые и каким-то образом успевшие зажить глубокие рубцы ненависти. Эта ненависть хлынула, как кровь из открытой раны, превращаясь в жар, который жёг всё тело. Всё, что у них было, ничего ровным счётом не значило. Гарри перевёл взгляд на стену — даже в ней можно было увидеть больше сожаления, чем в лице Северуса.

Ложь.

— Я буду на Гриммо, — голос чуть дрогнул, и Гарри ненавидел себя за это.

На самом деле, идти было не так трудно. В ушах звенело, он сделал эти пять или шесть шагов и потянулся к волшебной палочке в кармане, чтобы открыть проём. В горле пересохло, когда краем глаза Гарри уловил движение сбоку. Он резко повернул голову и с невольным ужасом наблюдал, как стремительно приближается к нему Северус. Короткий взмах палочкой — и Гарри уже не сможет выйти. Заперто, и по мощи магии, которая ощущалась от этих чар, можно было понять, что больше он никуда не уходит. Неприятное ощущение прошло по плечам, и Гарри медленно поднял глаза на Северуса.

— Открой, — тихо, то твёрдо.

Шаг назад, по инерции, и за спиной — стена. Гарри ощущал за затылком твёрдый камень, отстраняясь за микрорасстояния дальше.

— Открой, я уйду! — сказал он чуть громче, и вышло с надрывом.

— Нет, — прошипел Северус, и Гарри, наконец, посмотрел ему в глаза.

Он посмотрел с вызовом, пытаясь не сорваться и не закричать, а пальцы сомкнулись на волшебной палочке в кармане мантии.

Сомкнулись и разомкнулись. Последний раз такое выражение на лице Северуса было в ту ночь, когда был убит Дамблдор. Смесь ярости, какого-то безумия и боли — только на этот раз он ничего не кричал, не пытался замахнуться заклинанием, и не было гиппогрифа, чтобы избавить Гарри от всего этого.

Гарри вдруг понял, что это неприятное ощущение в плечах и груди — оттого, что Северус обеими руками вцепился в его мантию, он сжимал ткань в кулаки вместе со свитером и тянул вверх. Сердце стучало в горле — казалось, что до двух слов смертельного заклятия Северусу осталось совсем немного, его руки чуть заметно тряслись. Он сдерживался. Всё это спокойствие и равнодушие — оттого, что он сдерживался, и Гарри не знал, что чувствовать — облегчение или новую тревогу. Он дёрнулся, пытаясь вырваться.

Бесполезно. Взгляд Северуса снова стал ровным, эмоции захлопнулись где-то в глубине. Но он показал ему, что чувствует. Гарри отвёл взгляд. Стены и тусклый свет. Хватка внезапно ослабла.

Руки Северуса двигались быстро и грубо, расстёгивая застёжку мантии, штанов, снимая свитер, и Гарри не успел ничего сделать, он чувствовал спиной холодный камень стены в одно мгновение — и в следующее сухие жёсткие губы давили на его рот, было больно и странно. Он пытался увернуться, но губы вдруг смягчились, а между его затылком и стеной появилась ладонь Северуса. Это была забота — ему нужно беречь затылок после всего, что сегодня произошло. Гарри знал, что забота — иначе и быть не могло. В груди сжалось, и он позволил горячему языку проникнуть глубже в свой рот. Как в одном человеке может уживаться сдержанность и такая чувственность? Казалось, Гарри исчерпал за этот кусок ночи весь свой запас мыслей. Он не отвечал на поцелуй и не шевелился вовсе, позволяя оттащить себя от стены и толкнуть на кровать. Тело решало за него, вырывая из горла тяжёлые частые выдохи, пока колючая волна катилась по позвоночнику вниз, внутрь, туда, где уже чувствовались жёсткие и безапелляционные пальцы Северуса. Руки Гарри сами по себе обвились вокруг его шеи.