— Реди, Стеди, ГОУ! — храбро выдохнул Балалайка.
28 мин, 29 сек 12400
— И как угадал вообще, — пожал плечами я, прислушиваясь к хрюканью и визгам, доносящимся с кухни.
— Берем? — спросил Молот, как-то неуверенно, бочком-бочком, подступаясь к пианино.
Я утвердительно кивнул.
Хозяин клоповника, непрошенный и нежданный автор шедевра, представление которого пред очи досужей публики грозило столькими бедствиями и потрясениями, хрюкал и повизгивал на кухне, торжествующе гремел там какой-то посудой.
Молот подошел к старому, с циферблатным набором, телефону, висящему в коридоре.
— Але, скорая? — сказал он в трубку дребезжащим старушечьим голосом. — Приезжайте срочно! Сосед у нас тут совсем умом трехнулись. Кричат, ругаютси, орут благим матом — аж через стенку слышно. Не в первый раз… Да… буйный, да… Алкоголик, да… Записывайте адрес!
Прикрыв трубку, Молот вытаращил на меня разноцветные глаза и пошевелил в воздухе пальцами.
— Найди пока, во что завернуть, — прошептал он, кивком указывая на приставленную к стене картину.
— Вот и номер два, — сказал Молот, въезжая на парковку.
Мы были в самом сердце Фабрики Красоты и Успеха. Здесь беспрерывный конвейер выталкивал в мир нескончаемое множество поводов для зависти, превосходное сырье для сладких мечтаний и унизительных мысленных сравнений. Ресурс, питающий миллионы, заставляющий стремится… к чему? Не все ли равно.
Здесь занимались штамповкой золотых медалей, которые должны стать призом в игре, в которой, вот уж действительно, главное не победа, а участие. Вливайся, в рупор кричали отсюда, стремись к тому, на что мы укажем, и не прогадаешь, приятель.
О, яркий, о блистающий мир!
Иногда я особенно сильно люблю свою работу…
Мы отметились на посту охраны курьерами. В подтверждение Молот внушительно потряс картиной, запакованной в рулон розовой оберточной бумаги с красными сердечками — оставить ее в машине он не решился.
— Видал, как посмотрел на нас? — спросил я, пока шли к лифтам. — Прям приценивался. Достойны ли типа?
— А ты думал! — довольно крякнул Молот. — Гламур заразителен. У них тут походу даже уборщица в бахилах «Джимми чу» полы драет.
Мы поднялись на нужный этаж. Прямо у дверей лифта сидела секретарша, интересная своей блузкой.
— Хммм, — сказал Молот, глядя на нее. — Нам главного редактора…
— Вам назначено?
— Несомненно.
— Ваши фамилии?
— Дольче, — сказал я, воздвигая над ее столом вытянутый указательный палец. — И Габбана.
— Ага, — сказала девица, следя за манипуляциями моего пальца. — Да… Это, конечно…
Девица нахмурилась, следя за кончиком пальца. На лице ее отображалась сложнейшее напряжение всех внутренних ресурсов. Наконец она просветлела, подняв взгляд на мою голову.
— Ой, а это натуральный цвет?
Я не сразу понял, что она имеет в виду.
— Натуральный, — сказал я, убирая указательный палец. — Знаете стишок про лопату и дедушку?
— Старина Цепеш, — покивал Молот, улыбаясь воспоминаниям. — Под конец совсем чокнулся. Хорошо хоть, вы не были родственниками…
Я выразительно посмотрел на него. Молот замолчал.
Мы проследовали вперед. Вокруг кипела суета, бегали туда-сюда люди с печатью одухотворенности на лице, звонили соловьиными трелями телефоны, и кто-то громко, с наслаждением, ругался по-английски, поминая рыбу сибас, пробки и Леди Гагу.
Главный редактор оказалась дамой в летах, с волосами, собранными как у балерины, в тугой пучок, и в строгих очках с золотой оправой. На мой вкус ей не хватало только депутатского флажка на лацкане. На выдранной титульной странице журнала, с фотографией и редакторской колонкой про секс-игрушки, которую выдал нам Балалайка в качестве ориентировки, она выглядела моложе.
— Мы по поводу вашего романа, — сказал я с порога. — Добрый день.
Строгий взгляд дамы поверх очков на миг сверкнул паническим всполохом, затем, с внезапным пониманием, смягчился, затлел одухотворенным огнем, и вот в нем вновь блеснула сталь.
— А из какого вы, собственно…
Молот тотчас забормотал в нос, с шикарным прононсом и изящно грассируя. Я только успевал переводить.
— Вот как?! — сказала дама, оживляясь. — Значит, рукопись мою… вы покупаете?
— Гхукопись? — переспросил Молот, моргая одновременно и карим, и зеленым. — Уи-и, мэде-ем, гхукопись покупать.
— Хммм, — сказала дама, раздумывая.
— Только есть два условия, — сказал я твердо. — Первое… передаете вы ее нам на неограниченный срок…
— Пугх тужугх, — подтвердил Молот, важно кивнув. — Уи…
— И второе, — добавил я. — Публиковать ее мы не будем. Ни при каких обстоятельствах. И никогда.
Дама удивленно уставилась на нас.
— Нельзя такое публиковать, извините, — сказал я. — На это есть очень веские причины.
Повисла напряженная пауза.
— И сколько? — спросила дама.
Молот сказал, сколько.
Я перевел.
Глаза дамы хищно блеснули.
Без эксцессов, подумал я, работаем без эксцессов. Всегда бы так…
— Берем? — спросил Молот, как-то неуверенно, бочком-бочком, подступаясь к пианино.
Я утвердительно кивнул.
Хозяин клоповника, непрошенный и нежданный автор шедевра, представление которого пред очи досужей публики грозило столькими бедствиями и потрясениями, хрюкал и повизгивал на кухне, торжествующе гремел там какой-то посудой.
Молот подошел к старому, с циферблатным набором, телефону, висящему в коридоре.
— Але, скорая? — сказал он в трубку дребезжащим старушечьим голосом. — Приезжайте срочно! Сосед у нас тут совсем умом трехнулись. Кричат, ругаютси, орут благим матом — аж через стенку слышно. Не в первый раз… Да… буйный, да… Алкоголик, да… Записывайте адрес!
Прикрыв трубку, Молот вытаращил на меня разноцветные глаза и пошевелил в воздухе пальцами.
— Найди пока, во что завернуть, — прошептал он, кивком указывая на приставленную к стене картину.
— Вот и номер два, — сказал Молот, въезжая на парковку.
Мы были в самом сердце Фабрики Красоты и Успеха. Здесь беспрерывный конвейер выталкивал в мир нескончаемое множество поводов для зависти, превосходное сырье для сладких мечтаний и унизительных мысленных сравнений. Ресурс, питающий миллионы, заставляющий стремится… к чему? Не все ли равно.
Здесь занимались штамповкой золотых медалей, которые должны стать призом в игре, в которой, вот уж действительно, главное не победа, а участие. Вливайся, в рупор кричали отсюда, стремись к тому, на что мы укажем, и не прогадаешь, приятель.
О, яркий, о блистающий мир!
Иногда я особенно сильно люблю свою работу…
Мы отметились на посту охраны курьерами. В подтверждение Молот внушительно потряс картиной, запакованной в рулон розовой оберточной бумаги с красными сердечками — оставить ее в машине он не решился.
— Видал, как посмотрел на нас? — спросил я, пока шли к лифтам. — Прям приценивался. Достойны ли типа?
— А ты думал! — довольно крякнул Молот. — Гламур заразителен. У них тут походу даже уборщица в бахилах «Джимми чу» полы драет.
Мы поднялись на нужный этаж. Прямо у дверей лифта сидела секретарша, интересная своей блузкой.
— Хммм, — сказал Молот, глядя на нее. — Нам главного редактора…
— Вам назначено?
— Несомненно.
— Ваши фамилии?
— Дольче, — сказал я, воздвигая над ее столом вытянутый указательный палец. — И Габбана.
— Ага, — сказала девица, следя за манипуляциями моего пальца. — Да… Это, конечно…
Девица нахмурилась, следя за кончиком пальца. На лице ее отображалась сложнейшее напряжение всех внутренних ресурсов. Наконец она просветлела, подняв взгляд на мою голову.
— Ой, а это натуральный цвет?
Я не сразу понял, что она имеет в виду.
— Натуральный, — сказал я, убирая указательный палец. — Знаете стишок про лопату и дедушку?
— Старина Цепеш, — покивал Молот, улыбаясь воспоминаниям. — Под конец совсем чокнулся. Хорошо хоть, вы не были родственниками…
Я выразительно посмотрел на него. Молот замолчал.
Мы проследовали вперед. Вокруг кипела суета, бегали туда-сюда люди с печатью одухотворенности на лице, звонили соловьиными трелями телефоны, и кто-то громко, с наслаждением, ругался по-английски, поминая рыбу сибас, пробки и Леди Гагу.
Главный редактор оказалась дамой в летах, с волосами, собранными как у балерины, в тугой пучок, и в строгих очках с золотой оправой. На мой вкус ей не хватало только депутатского флажка на лацкане. На выдранной титульной странице журнала, с фотографией и редакторской колонкой про секс-игрушки, которую выдал нам Балалайка в качестве ориентировки, она выглядела моложе.
— Мы по поводу вашего романа, — сказал я с порога. — Добрый день.
Строгий взгляд дамы поверх очков на миг сверкнул паническим всполохом, затем, с внезапным пониманием, смягчился, затлел одухотворенным огнем, и вот в нем вновь блеснула сталь.
— А из какого вы, собственно…
Молот тотчас забормотал в нос, с шикарным прононсом и изящно грассируя. Я только успевал переводить.
— Вот как?! — сказала дама, оживляясь. — Значит, рукопись мою… вы покупаете?
— Гхукопись? — переспросил Молот, моргая одновременно и карим, и зеленым. — Уи-и, мэде-ем, гхукопись покупать.
— Хммм, — сказала дама, раздумывая.
— Только есть два условия, — сказал я твердо. — Первое… передаете вы ее нам на неограниченный срок…
— Пугх тужугх, — подтвердил Молот, важно кивнув. — Уи…
— И второе, — добавил я. — Публиковать ее мы не будем. Ни при каких обстоятельствах. И никогда.
Дама удивленно уставилась на нас.
— Нельзя такое публиковать, извините, — сказал я. — На это есть очень веские причины.
Повисла напряженная пауза.
— И сколько? — спросила дама.
Молот сказал, сколько.
Я перевел.
Глаза дамы хищно блеснули.
Без эксцессов, подумал я, работаем без эксцессов. Всегда бы так…
Страница 3 из 9
