Сердечная недостаточность

Вокзал. Это был вокзал. Я почему-то сразу это понял. Я стоял возле чугунной кованой скамейки на платформе, между двух поездов, уже готовых к отправлению. Паровозы с шипением продували клапаны, из труб их вился дымок. Кроме шипения, я слышал только звук своего дыхания. Ни шума голосов, ни объявлений, ни суеты, присущей близости отправления поезда или вообще — вокзалу. Никаких запахов — абсолютно стерильное пространство. Я посмотрел в направлении, куда должны были отправиться поезда, но ничего не увидел — все скрывалось в молочно-белой дымке. Казалось, что поезда вместе с платформой и со мной зависли сейчас в ней, как в киселе. А за ней — пустота.

Меня замутило, и я отвернулся. Рядом со мной стояла Гермиона. В своей обычной маггловской одежде — джинсах и футболке — совершенно целая и невредимая. Она спокойно осматривалась, чуть прищурившись, словно только что здесь появилась. А может быть, так оно и было. Я стоял, боясь шелохнуться и вздохнуть, словно от моего дыхания, она развеется, как морок. Мы встретились взглядами. Она замерла.

Я слышал, как сердце бухает у меня в груди. Еще секунда — и я сграбастал Гермиону, сжав крепко-крепко, не давая вдохнуть. Я готов был стоять так вечно, чувствуя ее руки на своей талии. Она прижималась ко мне изо всех сил, словно пытаясь слиться воедино. Это была она. Во плоти. Здесь. Со мной. Я зарылся лицом в ее волосы и вдохнул их запах. Его не было.

Руки мои ослабели. Гермиона отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Это вокзал Кингс-Кросс, — сказала она так, словно это все объясняло.

— И что это значит?

Слова наши падали рядом, не улетая, не вызывая привычного, почти неощущаемого чувства пространства. Словно существовало только здесь и только сейчас.

— Гарри, — она отступила на шаг, — Гарри попал сюда, когда Волдеморт убил его Авадой. Когда он уничтожил хоркрукс. Он встретил здесь профессора Дамблдора.

Я вздрогнул и обернулся. Платформа по-прежнему была пуста.

— Мы умерли, Северус.

Я закрыл глаза. Она была смелее меня. Может быть, она всегда была смелее.

— Я знаю.

— Мне страшно, — прошептала она. Взгляд ее наполнился какой-то дикой безысходностью. — Я… я убила их всех… Я — убийца, Северус.

Я обнял ее. Сердце щемило у меня в груди. Мне так хотелось забрать хоть какую-то часть ее боли. Ее тоски.

— Ты сделала то, что должна была. И мы не можем знать наверняка…

Она тихо невесело засмеялась.

— Все может быть. Не сгорел же Хогвартс от Адского пламени… Но разрушения Арки он мог и не пережить… Мне нет и никогда не будет прощения…

Что я мог сказать на это? Как разделить часть тяжкой ноши, которая сейчас давит на нее, не позволяя поднять голову?

— А Эйлин? Ты видел Эйлин? — глухо спросила она, уткнувшись носом мне в грудь.

Эйлин… Мы так решили назвать нашу дочь? Даже за порогом смерти, я не смог соединиться с частью себя… Какая злая ирония.

— Она была красавицей, Гермиона.

Я погладил ее по голове. И ее затрясло. Нервная дрожь била Гермиону снова и снова, а сама она захлебывалась рыданиями. Я держал ее в объятиях, шепча какие-то бессвязные и бесполезные слова утешения, оправдания… Меня бесила собственная беспомощность. Так не должно быть. Это неправильно. Это нечестно, в конце концов! Почему — она? Почему — мы? В глазах у меня защипало, а в горле застрял тугой ком.

Мы вздрогнули от резкого гудка паровоза. Гермиона, судорожно всхлипывая, подняла голову.

Один из поездов был готов к отправке.

— Гарри говорил, что профессор Дамблдор предлагал ему уехать на поезде… — голос ее был пустым и безжизненным, а на лице застыла маска скорби.

Я крепче сжал ее в объятиях.

— Я не отпущу тебя. Я поеду вместе с тобой.

— Вдвоем на одной сковородке будет веселее? — криво улыбнулась она.

Я взял Гермиону за плечи, слегка встряхнул и, наклонившись, посмотрел прямо в глаза:

— Ты не могла поступить иначе! Запомни! И если бы это было не так, ты сейчас уже грела бы свою гриффиндорскую задницу в Аду!

— Мой Ад навсегда останется со мной, Северус, — тихо сказала она. — Навечно.

Она опустила голову, а я в бессильной ярости смотрел на нее, не зная, что сказать еще.

Паровоз дал еще один гудок.

— Он отправляется, — прошептала Гермиона. — Может быть, нам пора?

Внутри у меня все оборвалось. Как — пора?!

— Нет, — замотал я в ужасе головой. — Нет!

— Смотри, — протянула она руку.

На вагоне между дверями купе красовалась табличка «Кингс-Кросс — 21 июля 2009 год». Могу поклясться, что еще минуту назад ничего подобного здесь не было!

— Что за? — пробормотал я.

Грмиона нахмурилась. Второй паровоз тоже требовательно прогудел. Мы обернулись. «Кингс-Кросс — 9 января 1971 год» — такая табличка украшала вагон.

— Тебе тогда исполнилось… — нахмурилась Гермиона.

— Одиннадцать лет, — сказал я.

Столько воспоминаний. Они нахлынули сразу — потоком образов, звуков, запахов и чувств. Они переполняли меня, теснясь в груди, пытаясь занять положенное им место. Каждое словно кричало мне: «Э-ге-гей! Смотри сюда! А помнишь?» И я помнил…

Я открыл глаза. Гермиона с теплой улыбкой смотрела на меня.