Мрачные небеса, казалось, почти приникли к земле, и тут же прорвались, протекли потоками серого ливня. Тяжёлые капли разбивались об одинаковые надгробья, словно бы выталкивая их за пределы моего крохотного мира — настойчиво, но безрезультатно.
103 мин, 41 сек 21301
Акане-студентка не заметила меня сразу, я некоторое время просто стоял за её спиной, поддерживая сложившуюся атмосферу угнетённости. Девушка ничего не искала и не высматривала — она вдыхала естество спальни с печалью и уважением к усопшей, боясь даже двинуться без моего непосредственного разрешения.
— Что ты здесь делаешь? — наконец, промолвил я. При звуке моего голоса Акане вздрогнула, но не обернулась и не ответила, как если бы берегла таинство неведомого для меня ритуала. Затем, двигаясь с непонятной осторожностью и сожалением, она подошла к раскрытому шкафу и взяла с ближайшей коробки фотографию в красивой толстой рамке.
— Это была… Акане? — она показала фотографию мне, и в лице её я впервые увидел страх.
Я коротко кивнул. На фото действительно была изображена моя Акане, задорно улыбающаяся и крепко прижимающая к груди свою заветную куклу. Куклу, на лице которой тогда ещё жил забавный румянец, куклу с обыкновенными стекляшками глаз, куклу, столь же мёртвую, как и все остальные — даже очень хорошие — игрушки.
— Она действительно похожа… — девушка осеклась. — Нет, это я действительно похожа на неё, на госпожу Акане. Только… У неё родинка на шее и глаза другие… Наверное, вы действительно могли перепутать меня с ней…
Я хотел возразить, но не смог.
— Подождите, — студентка вдруг оживилась. — Эта кукла… Это та самая, которую вы сожгли?!
— Да…
— Но… Это же… Это же две разных куклы! Они не похожи!
— В нашем доме не могло быть двух таких игрушек. Это был единственный во всём Токио подарок, уникальный…
— Уверена, Токио достаточно большой город, и в нём немало людей, готовых выложить деньги за столь…
— Эту куклу делали по образу двоюродной сестры Акане, Мимиру…
— Звучит… странно. Но… Эта Мимиру, что с ней произошло?
— Она утонула, — тяжело ответил я. — Через несколько дней после того, как кукла была закончена.
— Я сожалею, — девушка положила фотографию на стол и снова вернулась к дышащему враждебностью и скрытым ужасом шкафу. Она не хотела снова оскорбить меня своим незнанием, не хотела принести мне боль, и поэтому просто рассматривала воздух перед собой.
Возникла напряжённая пауза.
А потом потолок прямо над моей головой вздрогнул, мне показалось, что в сгустившемся воздухе послышались звуки шагов, тихий стон и грохот падающего тела — всё это одновременно, слившееся в сплошную феерию бессмысленных шумов.
— Что это? — глаза Акане расширились, лицо её побелело, точно свежевыпавший снег.
— Чердак!? — зло предположил я, отталкивая девушку от шкафа. Конечно же, все подсказки вели меня к чердаку, к месту, где моя Акане встретила свою судьбу, но… Каким же трусом я был, каким ничтожным, глупым трусом… И не потому, что бегал от каждой тени — из-за своего страха перед ответственностью, перед истиной, перед чем-то, что было рождено моим проклятым любопытством!
Я ворвался в тесное углубление шкафа и упёр ладони в деревянную пластину прямо над собой, отодвинул её, насколько позволяли скрученные ужасом мышцы, и тут же упёр ногу в первую попавшуюся коробку. Набитый вещами контейнер выдержал мой вес — и я уверенно взобрался наверх, в наполненное затхлым воздухом чердачное помещение. Здесь было темно и тесно, а со всех сторон давили тонкие деревянные балки, словно бы сплетающиеся в единую мёртвую клетку, клетку для меня и моего страха.
Я не боялся прыгнуть в черноту, не боялся встретиться лицом к лицу с творениями собственной фантазии… Слишком поздно я обнаружил правду. Слишком поздно заставил себя понять, что в этом тесном, давящем помещении прямо под низкой покатой крышей просто нельзя было повеситься: стоя в полный рост, я задевал макушкой самую высокую из поперечных балочных конструкций. Здесь. Нельзя. Было. Повеситься.
Моя Акане стала жертвой убийства, и я остервенело скрывал это, в особенности — от самого себя…
Акане-студентка последовала за мной, не спрашивая и не прося помощи. Она знала, что иначе никогда не сможет разгадать ту загадку, которую перед ней воздвиг обыкновенный человеческий интерес.
Я осторожно перешагнул через балку, огораживающую лаз ко второму этажу, и припал на колено примерно в том месте, которое отдавалось внизу тем самым утробным грохотом. Грохотом падающего тела… Хотя… Ровно год и несколько дней назад я сам снимал возлюбленную покойницу, снимал бесшумно и осторожно. Значит, грохот должен был быть рождён немного раньше, ещё до того, как…
Мою Акане задушили, вдели её голову в петлю — и повесили в сантиметре над полом. Её убили. А я… Я ничего не смог с этим поделать. Я был внизу. Я сердился на неё из-за чёртовой книги! Я… Я был таким дураком!
— Посмотрите, — девушка подошла ближе и указала на тонкую щель в полу, больше похожую на трещину, продавленную чем-то, на что давили с почти животной ненавистью. Я сам не понял, как смог разглядеть эту щель в почти полной темноте, но ошибки быть не могло — под полом действительно существовало скрытое пространство…
— Что ты здесь делаешь? — наконец, промолвил я. При звуке моего голоса Акане вздрогнула, но не обернулась и не ответила, как если бы берегла таинство неведомого для меня ритуала. Затем, двигаясь с непонятной осторожностью и сожалением, она подошла к раскрытому шкафу и взяла с ближайшей коробки фотографию в красивой толстой рамке.
— Это была… Акане? — она показала фотографию мне, и в лице её я впервые увидел страх.
Я коротко кивнул. На фото действительно была изображена моя Акане, задорно улыбающаяся и крепко прижимающая к груди свою заветную куклу. Куклу, на лице которой тогда ещё жил забавный румянец, куклу с обыкновенными стекляшками глаз, куклу, столь же мёртвую, как и все остальные — даже очень хорошие — игрушки.
— Она действительно похожа… — девушка осеклась. — Нет, это я действительно похожа на неё, на госпожу Акане. Только… У неё родинка на шее и глаза другие… Наверное, вы действительно могли перепутать меня с ней…
Я хотел возразить, но не смог.
— Подождите, — студентка вдруг оживилась. — Эта кукла… Это та самая, которую вы сожгли?!
— Да…
— Но… Это же… Это же две разных куклы! Они не похожи!
— В нашем доме не могло быть двух таких игрушек. Это был единственный во всём Токио подарок, уникальный…
— Уверена, Токио достаточно большой город, и в нём немало людей, готовых выложить деньги за столь…
— Эту куклу делали по образу двоюродной сестры Акане, Мимиру…
— Звучит… странно. Но… Эта Мимиру, что с ней произошло?
— Она утонула, — тяжело ответил я. — Через несколько дней после того, как кукла была закончена.
— Я сожалею, — девушка положила фотографию на стол и снова вернулась к дышащему враждебностью и скрытым ужасом шкафу. Она не хотела снова оскорбить меня своим незнанием, не хотела принести мне боль, и поэтому просто рассматривала воздух перед собой.
Возникла напряжённая пауза.
А потом потолок прямо над моей головой вздрогнул, мне показалось, что в сгустившемся воздухе послышались звуки шагов, тихий стон и грохот падающего тела — всё это одновременно, слившееся в сплошную феерию бессмысленных шумов.
— Что это? — глаза Акане расширились, лицо её побелело, точно свежевыпавший снег.
— Чердак!? — зло предположил я, отталкивая девушку от шкафа. Конечно же, все подсказки вели меня к чердаку, к месту, где моя Акане встретила свою судьбу, но… Каким же трусом я был, каким ничтожным, глупым трусом… И не потому, что бегал от каждой тени — из-за своего страха перед ответственностью, перед истиной, перед чем-то, что было рождено моим проклятым любопытством!
Я ворвался в тесное углубление шкафа и упёр ладони в деревянную пластину прямо над собой, отодвинул её, насколько позволяли скрученные ужасом мышцы, и тут же упёр ногу в первую попавшуюся коробку. Набитый вещами контейнер выдержал мой вес — и я уверенно взобрался наверх, в наполненное затхлым воздухом чердачное помещение. Здесь было темно и тесно, а со всех сторон давили тонкие деревянные балки, словно бы сплетающиеся в единую мёртвую клетку, клетку для меня и моего страха.
Я не боялся прыгнуть в черноту, не боялся встретиться лицом к лицу с творениями собственной фантазии… Слишком поздно я обнаружил правду. Слишком поздно заставил себя понять, что в этом тесном, давящем помещении прямо под низкой покатой крышей просто нельзя было повеситься: стоя в полный рост, я задевал макушкой самую высокую из поперечных балочных конструкций. Здесь. Нельзя. Было. Повеситься.
Моя Акане стала жертвой убийства, и я остервенело скрывал это, в особенности — от самого себя…
Акане-студентка последовала за мной, не спрашивая и не прося помощи. Она знала, что иначе никогда не сможет разгадать ту загадку, которую перед ней воздвиг обыкновенный человеческий интерес.
Я осторожно перешагнул через балку, огораживающую лаз ко второму этажу, и припал на колено примерно в том месте, которое отдавалось внизу тем самым утробным грохотом. Грохотом падающего тела… Хотя… Ровно год и несколько дней назад я сам снимал возлюбленную покойницу, снимал бесшумно и осторожно. Значит, грохот должен был быть рождён немного раньше, ещё до того, как…
Мою Акане задушили, вдели её голову в петлю — и повесили в сантиметре над полом. Её убили. А я… Я ничего не смог с этим поделать. Я был внизу. Я сердился на неё из-за чёртовой книги! Я… Я был таким дураком!
— Посмотрите, — девушка подошла ближе и указала на тонкую щель в полу, больше похожую на трещину, продавленную чем-то, на что давили с почти животной ненавистью. Я сам не понял, как смог разглядеть эту щель в почти полной темноте, но ошибки быть не могло — под полом действительно существовало скрытое пространство…
Страница 19 из 28
