Сестрички Папин

В результате почти семимесячного обследования, психиатры пришли к заключению, что «случай сестер Папин — классический пример помешательства в парах». Врачи считали, что старшая из сестер — шизофреник, чья болезнь была отягощена параноидальным психозом. Факт посягательства на глаза жертв (а также свои собственные во время содержания под стражей) указывал на то, что глаза каким-то образом присутствовали в галлюцинациях Кристин Папин. Поскольку она никаких разъяснений по этому поводу дать не пожелала, то говорить о содержании ее галлюцинаций можно было лишь в предположительной форме. Врачи не сомневались в существовании гомосексуальных отношений между сестрами. Именно секс способствовал абсолютному психологическому порабощению младшей сестры старшей. Что касается Леа Папин, то о ней в психиатрическом заключении было сказано довольно неопределенно: «личность девушки была полностью растворена в личности старшей сестры»(довольно трудно понять, что же это означало на уровне бытовых представлений; вместо термина«растоврение личности» правильнее, наверное, было бы использовать выражение«психоэмоциональная зависимость»). В качестве причины подобного «растворения» были названы низкий образовательный уровень Леа Папин, ее заниженная самооценка и травмирующий детский опыт (побои и унижения со стороны отца). Возможно, Леа подобно своей сестре Эмилии также стала жертвой сексуальных посягательств Гюстава Папина и это отчасти предопределило ее полную покорность старшим родственникам, но достоверно об этом ничего не было известно. Сама Леа не подтверждала факта изнасилования ее отцом. Хотя психиатры признали старшую из сестер душевнобольным человеком, они считали, что вопрос о подсудности обвиняемых м. б. решен положительно; то, что обе они хорошо помнили обстоятельства нападения, которое к тому же было весьма длительным по времени совершения, не позволяло говорить о неконтролируемости их действий в состоянии аффекта. Даже действуя в состоянии «расстроенного ума» Кристин Папин понимала что же именно она делает; она предвидела результат своих действий и желала его, а стало быть, в ее поступках был умысел.

Подобное заключение психиатров практически лишало Кристин Папин самого убедительного смягчающего ее вину обстоятельства.

Суд в Ле Мане открылся в сентябре 1933 г. в обстановке общественного ажиотажа. Многие газеты и радиостанции командировали в небольшой провинциальный городок корреспондентов. Самое большое помещение муниципалитета было приспособлено под зал судебных заседаний. Места на галерее были отданы для свободного посещения публикой. Это вызвало давку среди желавших попасть в зал в первый же день суда. Организация процесса вообще вызвала массу нареканий. Публика позволяла себе комментировать ход слушаний и выражать свое отношение к происходившему. Судья слишком долго мирился с проявлениями страстей и в конце-концов потерял контроль над ситуацией в зале: когда Кристин Папин начала рассказывать о том, как выдавливала пальцами глаза еще живым женщинам, в зале поднялся невообразимый шум, послышались требования самосуда. Подсудимые едва не стали жертвами коллективной истерии; опасаясь расправы толпы, судья был вынужден прервать заседание и с помощью полиции очистить зал.

Реакцию обывателей понять, в общем-то, несложно. Сестры, облаченные в новенькие белые кашемировые пальто, держались строго и корректно. Они казались кроткими непорочными «ангелочками», по злому умыслу прокурора очутившимися в суде. Но те преступления, в которых «сестрички Папин» сознавались бесстрастными голосами, повергали в шок даже закоренелых циников. Несоответствие благообразной внешности глубине нравственного падения было чудовищным.

В целом, суд над сестрами Папин не принес никаких неожиданностей. Подсудимые с самого начала признали себя виновными и не пытались запираться. Они в деталях рассказали об обстоятельствах убийства (которые полностью совпали с полицейской реконструкцией), но в качестве мотива назвали такой малоубедительный повод, как «презрение со стороны madame Ланселин и ее дочери». Несмотря на все попытки судьи, адвокатов и обвинителей получить объяснение того, в чем же выражалось это «презрение», внятного ответа получено так и не было. Сестры вообще были крайне скупы в словах и эмоциях; казалось, их вовсе не беспокоила тяжесть будущего приговора. Общее мнение всех наблюдателей сводилось к тому, что обвиняемые так и не захотели объяснить причину содеянного и совершенно не испытывали раскаяния.

Сестры, с полнейшим безразличием признававшие факт двойного убийства, яростно отрицали существование между ними сексуальных отношений. Это был тем более странно, что никто из психиатров на этот счет не испытывал ни малейших сомнений. Видимо, сестры считали оглашение этой тайны чем-то особенно порочащим. Во всяком случае, никто из них так никогда и не признался в собственной гомосексуальности.