Сэйдзи

Рядом с привычной жалостью встала странная болезненная зависть, зависть к тому, чего он лишил себя сам, бросив все силы и ум на борьбу с персональным миром врагов, вместо того, чтобы продолжать любить игру, как было в самом начале. К зависти прибавилась иррациональная обида на Ашивару и тоскливая злость на самого себя. И все это заглушила вязкая одинокая горечь.

Партия четвертая: Огата-кун. Ученик

Ветер ожесточенно гнал по дороге смятую газету, швыряя ее из стороны в сторону, словно стремясь разорвать в клочья;играючи сбивал с ног редких прохожих, пригибающихся ближе к земле и прикрывающих голову руками; нещадно трепал отросшие волосы — те настырно лезли в глаза, заставляя щуриться, но Огата продолжал стоять на ступенях перед дверью отеля и не пытался укрыться от стихии.

Мрачное предгрозовое небо хмурилось, будто примеривалось, как бы поудачнее упасть на землю и задавить своей тяжестью никчемных людишек, бегущих скрыться от опасности в хлипкие бумажные домики. Забытая прикуренная сигарета тлела слабым огоньком и осыпалась в пальцах, испуская струйку дыма, которую тут же сносил ветер. Но не гасла. Он с какой-то глухой тянущей тоской ждал начала сегодняшней встречи — вряд ли стоило рассчитывать на то, что старый черт не явится по причине непогоды или что руководство перенесет матч из-за штормового предупреждения.

Играть партию совершенно не хотелось — абсолютно, совсем, никак. Он не чувствовал ни капли привычного азарта и возбуждения и как никогда отчетливо предощущал, что сольет ее, проиграет Кувабаре вчистую, сдастся без малейшего сопротивления. Так что мысль трусливо не прийти к назначенному времени и получить поражение по неявке все чаще всплывала в сознании и все меньше и меньше казалась безумной. Нужного настроя не было, в голове царил непонятный сумбур, сопровождающийся зудящей болью в левом виске; его все еще потряхивало после вчерашнего разговора с Ашиварой, не отпускало неясное тянущее чувство пустоты и фатальной ошибки, возникшее от, казалось бы, совершенно обычных слов друга, да сказывалась очередная бессонная ночь, заедаемая давно ставшим бесполезным обезболивающим.

Эта неделька вообще выдалась странной, дерганой и настолько напряженной, словно вселенная и все боги синто сговорились против Огаты с целью вывести его из равновесия. И сейчас он чувствовал себя сродни той изодранной газете, которую маниакально добивал взбесившийся ветер.

Крупные капли наконец прорвавшейся сквозь буйство ветра воды упали дополнительной тяжестью на плечи Огаты, привлекая его внимание. Ветер мгновенно стих, словно отступая перед более могучим противником; самая сильная гроза сверкала где-то на востоке, за пределами города, до Огаты докатывались только ее отголоски; очевидно, Токио повезло меньше — как раз в той стороне и полыхала огнем стихия, обошедшая Саппоро стороной. Редкие капли дождя словно нехотя шлепались на пыльный асфальт, постепенно умиротворяя остатки все еще брыкающегося ветра. С каждым мигом скорость падения нарастала вместе с гулом приближающегося ливня, и наконец небо рухнуло на измученную землю потоком холодной влаги, утверждая свое право владения.

Огата глубоко вдохнул запах сырой пыли и свежего чистого ливня, подставляя лицо бьющим прозрачным струям. Потянуло сладковатым сигаретным дымом, и он услышал за спиной знакомое насмешливое покашливание. Огата прикрыл глаза, пытаясь обрести хоть какое-то подобие спокойствия, и медленно повернулся к своему сегодняшнему сопернику.

— Кувабара-сэнсэй, — еле заметный наклон головы обозначил приветствие.

— Кхе-кхе, Огата-кун, — фальшиво-удивленно ухмыльнулся возникший ниоткуда старикан, будто не ожидал встретить здесь и сейчас именно Огату, — любуешься дождем?

Огата совершенно точно не собирался идти на поводу у Кувабары и вести с ним философские беседы. Не сегодня. Не сейчас. Он слишком устал и слишком потерянным себя ощущал, чтобы выстоять в подобной битве с и без того более сильным противником. Всего было слишком в последние дни. Поэтому он просто хотел побыть еще какое-то время наедине с дождем и ветром, чтобы не слышать за их шумом собственных мыслей, не чувствовать себя собой, не думать, не знать, не возвращаться к себе. Состроив самую доброжелательную мину, на которую он был способен, что далось в этот раз ужасно трудно, Огата вновь поклонился Кувабаре Хонъимбо:

— В вашем возрасте стоит побеспокоиться о здоровье и зайти внутрь — дождь чересчур холодный, а го-сообщество не может себе позволить потерять еще одного мастера, — предельно вежливо и предельно равнодушно. — Насколько мне известно, представители академии еще с утра расположились в номере и проводят последние приготовления к матчу. Так что вас беспрепятственно пропустят.