Сэйдзи

Какое-то время оба молчали, Огата скрипел зубами от того, что старик не понимает намеков и не хочет оставить его в покое, и при этом злился сам на себя за то, что так реагирует на ситуацию. Кувабара медленно продолжал дымить сигаретой, глядя из-под кустистых бровей куда-то в сторону грозы. Затянувшись последний раз, он слегка закашлялся, аккуратно затушил окурок и выбросил его в мусорный бак с другой стороны лестницы. Огата стоял с закрытыми глазами и молил всех известных богов, чтобы Кувабара Хонъимбо ушел.

— Хмм… Огата-кун, — неспешно, словно задумавшись о чем-то чрезвычайно важном, протянул Кувабара-сэнсэй, — а ведь ты мог бы многому у меня научиться, если бы сумел хоть раз посмотреть сквозь свою гордость и вражду. Я давно не беру учеников на постоянные семинары, это верно, слишком стар стал, кхм, но каждое сражение на гобане — тоже урок. И не только мастерства игры.

Открыв глаза, Огата наткнулся на цепкий, совершенно не старческий взгляд Кувабары, смотрящий пристально и как-то печально. Он привык видеть в нем превосходство и жадность, насмешку и желание унизить. Потому что всегда считал этого человека своим заклятым врагом, главным, кого стоило растоптать и сбросить с пьедестала. А сегодня впервые он рассмотрел в этом взгляде, в самой его глубине не негатив и издевку, а… сожаление? Сочувствие? Разочарование. Почему-то стало обидно. От удивления Огата не смог придумать, что ответить, просто молча застыл на месте, не чувствуя заливающего стекла очков усилившегося дождя и промокшего насквозь костюма и растерянно глядя в согнутую спину медленно входящего в отель старого учителя и держателя самого желанного титула в мире го. Если бы тот в это мгновение обернулся, то увидел бы абсолютно непривычную картину — растерянный больной взгляд, молящий о помощи.

Что сейчас произошло? Ему померещилось, или чертов интриган Кувабара только что предложил ему помощь? Это же нонсенс, старик столько лет сидел на своем титуле, точно император на троне, и никогда в жизни никому помогать не стал бы. Или стал бы? Но ведь это невыгодно и нелогично. Зачем собственноручно учить своих соперников, врагов, тех, кто займет твое место. Зачем рыть самому себе яму, подписывая смертный приговор? Он не понимал этого, мозг просто отказывался верить в такое безрассудство многоопытного игрока. И почему он чувствовал жгучую обиду от тени разочарования во взгляде Кувабары, словно подвел его в чем-то самом важном?

Голова разболелась с новой силой, так что пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Подставив лицо под льющиеся с неба потоки чистой воды, Огата зажмурился, отдаваясь дождю и ветру, надеясь успокоить раздирающую мозг боль. Спустя сотню мгновений он протяжно выдохнул, достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака и методично принялся вытирать забрызганные стекла очков. На лицо наползла привычная миру маска профессионала и хладнокровной сволочи. Он подумает об этом позже, что бы это ни было: очередной коварный план старикана выбить его из и так отсутствующего равновесия или же действительно протянутая рука помощи; минута слабости в его разодранной последними событиями душе или нечто более глубокое и страшное — он подумает об этом потом, вечером, после матча, когда сможет закрыться в номере отеля с чем-нибудь крепким и алкогольным в благословенном одиночестве.

Очки заняли свое место на переносице, завершая образ непроницаемого Огаты и скрывая от мира боль в его взгляде. Машинально скомкав полупустую пачку сигарет, он швырнул ее мимо урны и широким шагом отправился вслед за Кувабарой. Проигрывать — так с высоко поднятой головой.

В номере было душно и влажно, несмотря на работающий кондиционер, так же, как в том, где час назад Огата оставил сияющий белым автограф под пактом о полной и безоговорочной капитуляции. Впервые в жизни эмоции настолько выбили у него почву из-под ног, что он не смог отрешиться от них во время матча — и закономерно проиграл, как и предчувствовал. Он не признался бы в этом никому, но мысль о том, что даже ход, на котором ему все же пришлось сдаться, он тоже предвидел заранее, словно ками-сама выкрутил до максимума регулятор интуиции, до сего времени молчаливо дремавшей, пугала и заставляла дрожать руки.

Заперев дверь, Огата устало стянул пиджак и бросил его на аккуратно заправленную кровать. Тонкая рубашка взмокла и мгновенно прилипла к спине, раздражающая ткань вызвала непреодолимое желание избавиться от нее. Щелкнув пультом, он отключил бесполезный сейчас кондиционер и распахнул настежь створки окна, впуская ночную прохладу и свежесть дождя. С залива доносились крики чаек, прорывающиеся сквозь гудение грузовых кораблей в порту — город не спал даже ночью, продолжая работать. Очистившееся после дождя небо поблескивало далекими точками звезд, темнота снаружи приятно успокаивала уставшие глаза, в которых до сих пор рябило от черно-белых камней.