Сэйдзи

Огата высунулся из окна, опершись обеими руками о подоконник, и вдохнул, наконец, полной грудью холодный морской воздух, о чем мечтал уже мучительно долгое время; тяжелое марево, забившее его сознание с момента начала партии, чуть развеялось, возвращая способность мыслить. Наплевав на высокую вероятность простыть от ночного ветра, он вытряхнул из новой пачки серо-серебристый цилиндрик сигареты и глубоко затянулся горчащим ядом — так ему всегда думалось легче.

Пододвинув кресло к открытому окну и водрузив пепельницу на подоконник, Огата ослабил узел галстука и чуть прикрыл глаза. Стоило успокоиться и, вооружившись холодной логикой, самостоятельно проанализировать в памяти только что слитую вчистую партию, просмотреть ее, восстанавливая ход за ходом, камень за камнем, ошибку за ошибкой. И впредь не допускать подобного.

О, ему было что вспомнить. Кувабаре даже не пришлось хоть сколько-то напрягаться и изобретать фирменные хитроумные ловушки, чтобы задушить, лишив всяческих шансов выжить белое войско Огаты. Он все сделал сам, преподнеся победу противнику на блюдечке, — такие ходы и ошибки не прощались даже новичкам-инсеям, не то что профессионалам высших данов, да еще, на минуточку, держателям сразу двух, пусть и не самых престижных, титулов Большой семерки. Проще было действительно не явиться на матч — результат был бы тем же.

Горьковатый сизый дым окутывал неподвижно сидящего в глубоком кресле Огату, чьи мысли в это время были двумя этажами выше и тремя часами ранее. Сейчас он воспроизводил в памяти каждый свой ход, вспоминая, как не мог совладать с дрожью в руках, словно новичок на первой официальной встрече, как кожей ощущал исходящие от присутствующих волны изумления и недоверия, как убил свою игру, не дав ей начаться.

Вместо хоси первым ходом поставил мокухадзуси, сразу сбившись с выбранного розыгрыша; ошибся на целых два пункта и тем лишил себя последнего шанса на глаза — слил перспективную группу камней, застрявшую в тисках черных. Ввязался в глупую борьбу за несколько пунктов в углу и проморгал ловушку, стоившую ему всей правой стороны. Сбежал от атаки Кувабары, бездарно отдав при этом группу в десять камней.

Огата понимал, что убивает свою игру, но ничего не мог поделать, его разум словно действовал отдельно от тела, руки ставили гоиси не в те пункты, в которые он хотел их поставить, перед глазами двоилось и плыло, пару раз он даже пытался втиснуть камень на место уже стоящего; он видел недоуменное выражение на обычно бесстрастном лице Кувабары, делавшее того похожим на удивленную мартышку, злился на себя за слабость и продолжал вести партию так, словно намеренно решил проиграть.

Когда он наконец понял, что абсолютно не чувствует ход игры, камни утекают сквозь пальцы, словно мелкий колючий песок, а стратегия его совершенно разваливается, Огата, не поднимая глаз и мечтая лишь избавиться от мучительного ощущения позора, сдался в середине тюбана, из последних сил надеясь, что Кувабара не скажет ничего унизительного в своем стиле. Тот словно услышал его молчаливую просьбу и лишь удрученно кивнул, принимая сдачу.

Распорядитель зафиксировал результат, запечатав кифу в белый конверт с логотипом Киина, и согласился с предложением Кувабары обойтись без обсуждения. Огата поблагодарил всех и, пошатываясь, удалился в свой номер. Вслед ему смотрели несколько пар непонимающих глаз и странно улыбающийся Кувабара — без толики торжества, но с искоркой надежды во взгляде.

Сигарета давно потухла в затекших пальцах, когда он открыл глаза и вернулся в настоящее. За окном светало, отблески зари окрасили небо в оранжево-алый цвет, словно зажгли пожар. Огата потянулся всем телом, разминая уставшие мышцы, и отправился в душ. Что-то безвозвратно изменилось.

Верно говорят, что каждая партия в любом соревновании выиграна или проиграна заранее. В голове игрока. Вчера он позорно сдался еще до стартового писка часов, розыгрыша цвета и первого хода Кувабары-сэнсэя. По правде говоря, он сдался еще накануне вечером, после разговора с увлеченным своей идеей Ашиварой, который не то чтобы открыл глаза Огате на что-то новое, нет, он просто-напросто перевернул весь его мир, сам не заметив, как парой несложных фраз доказал ему, как он ошибался все это время. Во всем.

И теперь все мысли Огаты текли только в одном направлении: можно ли, стоит ли и, если ответить на первые два вопроса утвердительно, как существовать в этом мире? В мире, где нет толпы жаждущих его оплошности врагов и завистников, а есть обычные люди, которые просто живут своей жизнью, уж точно не вертящейся вокруг профессионального игрока девятого дана Огаты Сэйдзи.