Сэйдзи

Он прослушал сообщение трижды, нетерпеливо ожидая перемотки на начало, прежде чем понял, что именно мать говорит. Первые два раза он просто вслушивался в ее голос, чуть глуховатый из-за телефона, но все такой же самый родной; вспоминал теплые глаза, вечно пахнувшие лекарствами руки и всегда ясную улыбку. Сообщение прерывалось долгими паузами, словно мать подбирала слова, но голос не дрожал и слез в нем не слышалось. Всегда сильная мама. Сэйдзи по привычке кривовато улыбнулся — он и не помнил уже, когда улыбался нормально, — сел на кровати и поставил запись на повтор еще раз, прислушиваясь к тихому голосу матери. Горло сдавило спазмом.

Это все Ашивара, чертов придурок, из-за его слов с ним творится непонятно что — сентиментальщина и ностальгия! — он с самых похорон не вспоминал, не разрешал себе вспоминать. Потому что знал, что если вспомнит отца, то вспомнит и себя прежнего — слабого, мечтательного неудачника. Но эта неделя… все события, встречи, разговоры… как будто сама вселенная категорически намекала на что-то. И память, словно накопившая силы волна, обрушилась на него, сметая все преграды в сознании на своем пути.

Первым, что сразу же всплывало на этой волне, был отцовский кабинет, который всегда, сколько Огата себя помнил, вызывал у него восторженный трепет, как первое посещение храма. Широкое окно с удобным подоконником и вечно заваленный рукописями стол, так что отцу постоянно приходилось что-то убирать и передвигать, чтобы найти место для письма. На стенах ютились сравнительные таблицы каны разных периодов, диаграммы эволюции японского письма, от строгого до скорописи; отличия адаптированных заимствованных китайских кандзи от использующихся в Китае сегодня. Маленький Сэйдзи частенько пил свое обязательное вечернее молоко в глубоком пахнущем пылью и бумагой кресле рядом с книжными полками и там же засыпал — мать дежурила по ночам в клинике, и присматривать за ним приходилось отцу.

За креслом вырастал до потолка высоченный стеллаж, заставленный книгами всех мастей и размеров. Здесь были десятки переизданий «Ста песен ста поэтов», с иллюстрациями, на английском языке, с подстрочным текстом каной и транскрипцией, три издания «Гэндзи-моногатари», в том числе одно с комментариями отца; толстенная современная «История японской литературы. Периоды Нара, Хэйан и Камакура» и старейшие«Нихон сёки»; учебники по каллиграфии и истории письменности; свитки рисовой бумаги с попытками отца воспроизвести средневековый стиль начертания; учебники по китайскому и корейскому; иллюстрированная история самураев и периода сёгуната; его любимые «Записки у изголовья» госпожи Сэй Сёнагон и рядом с почти тысячелетней историей придворной дамы — «Похвала тени» Танидзаки, свежеизданный«Конец света» Мураками и пестрые томики современной манги.

Второй стеллаж занимали тысячи брошюр с заданиями для студентов, методических пособий и словарей всевозможных восточных языков; сборники с публикациями исследований отца, пахнущие типографией в тоненьких серо-стальных обложках с ветвистым деревом в плену кольца, стояли на отдельной полке; подшивки университетского журнала и «Еженедельника го», рассортированные по месяцам, оккупировали все нижние полки. И в самом низу, в закрытом дверками шкафу хранилась главная святыня — темно-золотистый гобан, настолько тяжелый, что Сэйдзи смог самостоятельно сдвинуть его только лет в десять, и то оставив основательные царапины на полу. К гобану прилагался дорогущий набор камней из хамагури и базальта: эту редкую красоту отец получил в подарок от преподавателей филологического факультета Киотского университета на пятнадцатую годовщину своей работы на кафедре японского языка и литературы, когда педсостав прознал о его особом интересе к культуре Хэйана и го в частности.

Он помнил, как отец впервые рассказал ему про го, он тогда случайно нашел на вечно заваленном столе в кабинете выпуклый белый камушек с ровными краями и не смог пройти мимо загадочной вещи: ему было пять. История го звучала как волшебная сказка на ночь — прекрасная и утонченная, повествующая о великой, красивой и изящной столице Хэйан-кё, об императорах — детях богини Аматэрасу, о министрах влиятельного рода Фудзивара, придворных поэтах и мудрецах, о могущественных колдунах и гадателях оммёдзи и сильнейших мастерах величайшей игры на свете — го. О том, как ее привезли монахи-буддисты из империи Тан — Китая, как стратегическая игра в камни получила популярность при дворе и стала свидетельствовать об образованности и умении мыслить. Сэйдзи слушал с распахнутыми в восторге глазами и безмолвно просил продолжать рассказ.

А потом отец учил его играть.

Он не рассказывал правила и не объяснял принятые термины, не перечислял нудно и долго имена великих игроков, нет. Вместо это он просто делился своей любовью, заражая этим чувством так, как только он один умел — недаром студенты валом посещали именно лекции по Хэйанскому периоду японской литературы.