Сэйдзи

Могло ли все сложиться иначе? Если бы Акира-кун остался его учеником, если бы Шиндо-кун тогда согласился пойти на семинар Тойи Мэйдзина вместо семинара Моришиты-сэнсэя. Изменило бы это хоть что-то в его отношении к ним обоим? Будь он их учителем, смог бы гордиться успехами своих учеников, смог бы отступить в тень, освобождая им дорогу, смог бы испытать радость от осознания величия своего ученика, превзошедшего учителя? Было бы менее страшно, если бы он знал, что именно благодаря ему эти двое поднялись на вершину, что он причастен этому, что часть его знаний и его самого, Огаты Сэйдзи, живет вечно в их мастерстве? Это ведь и есть величайшая цель настоящего учителя, так почему он не чувствовал в себе жажду такой гордости, почему не хотел радоваться за учеников, отчего ему так было невыносимо страшно отдавать кому-либо свои знания? И почему он точно знал, что ничего бы не изменилось?

Может… ему просто не суждено быть учителем? Что если он неспособен на человеческие отношения, любые, потому что не умеет делиться ничем, ему принадлежащим, с кем-либо достаточно сильным? Он слишком эгоист и слишком трус для подобного. Эта мысль пришла в районе полуночи и неожиданно настолько расстроила, что он закурил прямо в постели и продолжал курить одну сигарету за одной до самого рассвета, серого, как пепел, и горького, как вязкая от привкуса табака слюна.

И вот теперь, лежа в насквозь прокуренной спальне и вслушиваясь в звуки просыпающегося мегаполиса за приоткрытой створкой окна, Огата в своих размышлениях добрался до последнего человека в списке своих «как будто друзей» — Ашивары Хироюки.

Вечно позитивный… неудачник. Да, именно так его определял для себя Огата, потому и не мог назвать другом в полном смысле этого слова. Как можно дружить с тем, кто настолько слабее тебя? К кому не испытываешь уважения как к противнику, с тем, кто даже не соперник. Во всех очных партиях, будь то турнирные игры, учебные занятия у Мэйдзина или неофициальные дружеские состязания, Огата неизменно побеждал с прямо-таки устрашающим перевесом. Он не мог припомнить, когда последний раз они вообще доиграли до подсчета, чаще всего партия завершалась сдачей где-то в середине тюбана. Однако это, казалось, нисколько не напрягало и не расстраивало Ашивару. Тот лишь, дружелюбно посмеиваясь, благодарил за игру, что-то черкал в своем вечном ежедневнике и спокойно отправлялся по делам. И еще Огата не мог припомнить, когда они договаривались хоть об одной игре — все происходило само собой, но так, словно было запланировано.

Ашивара всегда обнаруживался где-то поблизости, как только в нем возникала необходимость, и был готов прийти на помощь по первой же просьбе: подменить на очередном глупом фестивале — без проблем, составить компанию за партией — даже походный набор при нем, забрать пьяного из клуба — на такси, присмотреть за рыбками, когда Огата уезжал на несколько дней из Токио, — только в радость. Ашивара приходил посмотреть все титульные игры Огаты, проводящиеся в Киине, если у него самого в этот день не было матча, и вроде бы даже искренне радовался его победам, чуть ли не больше него самого. Это было бы совсем странно, если бы он не делал почти все то же самое для кучи своих знакомых профессионалов.

А еще Ашивара был тем, по сути — единственным, кто всегда спокойно смотрел ему прямо в глаза. Без страха, без подобострастия и угодливости, без ненависти, без осуждения или снисходительности. Даже после сомнительных выходок Огаты Ашивара продолжал общаться с ним как ни в чем не бывало, с той же вечно раздражающей дружелюбностью и предупредительностью. Словно ничто на свете не могло его задеть. Что это? Отсутствие самолюбия и профессиональной гордости? Или здравая оценка собственных возможностей? Тактический ход, позволяющий подобраться ближе к Огате, усыпив бдительность последнего, и обойти на крутом вираже? Нет. Глупость. Ашивара — как открытая добрая книга. Огата знал его истинную силу игрока, знал, что тот абсолютно не честолюбив и не стремится стать выше всех в мире; его, видимо, полностью устраивало быть учителем, вести семинары для инсеев и комментировать открытые партии профессионалов. Огата этого не понимал, но каждому свое — может, Ашиваре действительно просто нравилось общаться с ним? Мысль оказалась неожиданной и непривычной. Оттого абсолютно неправдоподобной.

Среда, тем временем, окончательно вступила в свои законные права, осветив ярким солнечным светом мрачную нору Огаты. Сегодня ему предстояло лететь в Саппоро, именно в этом несчастливом для Огаты городе должна была состояться партия против Кувабары-сэнсэя, снова. Однако рейс вылетал поздно вечером, утро же оставалось свободным. Он угрюмо выполз из скомканного одеяла, смахнул пепельницу, выругался и, привычно проигнорировав настойчиво сигнализирующий о сообщении автоответчик, отправился в ванную — поспать не удалось, так может хоть горячий душ расслабит донельзя напряженные нервы.