Сгоревшая колода карт

Решительно жгу даму трефы. Ишь ты, как яростно загорелась! Не нравится ей, видите ли, гореть. Сгорит, как миленькая! Не она ли забрала и жизнь, и кошелёк?

— Молодец, дедуля! Ты знаешь о коварстве женщин не понаслышке. Твоя юмористическая иносказательность мне понравилась. Опасливо взяла в руки даму пики. От таких дам можно ожидать чего угодно! Дама на карте со мной заигрывает, подмигивая. Я что, полная дура? В огонь ведьму! Ну и вонь пошла, просто ужас! Отворю-ка окно.

— Правильно, дедуля, ты про меня сказал. Я иногда бываю вредной. Будешь тут вредной, когда ни писательницей, ни женой стать не получается. С дамами я разделалась благополучно. Перехожу к королям. Чего мне ожидать от королей, когда они сами в любви ничего не понимают? А всё туда же: «Всё могут короли»… — а что они в этом смыслят?

Король червы слегка покапризничал, но сгорел, как миленький. Нормально сгорел, с хорошим запахом.

— Смешно, дедуля, ты сказал, бывают гороховые короли. Король бубны выглядит несколько солидней. Может, от него будет толку больше? Сгорел скоропостижно, не успев даже моргнуть. И куда эти короли только годятся?

— Хорошо подметил ты о королях. Многие из них умеют только ерепениться, а на поверку — петухи облезлые. Король трефы выглядит самоуверенно, нагло, будто у него в казне денег — куры не клюют. А король-то голый! Промотал все денежки-то он в дурацких походах да авантюрах.

— От царствования некоторых королей жестоко страдает народ и спивается! А что народу остаётся делать, как не пить?

Король пики — последняя королевская надежда. Может, от него будет какой-нибудь толк?

— И этот король туда же! Вместо того, чтобы толково управлять своим королевством, он шляется по бабьим будуарам. Не король, а стыд и срам!

Перехожу к тузам, в колоде они самые главные. Туз червы долго отказывался гореть. Я его жгу и так, и эдак, а он лишь дымится. Хоть ты туз, но надо иметь совесть! Еле заставила его загореться. А угару-то от него больше, чем от сожжённых шестёрок всех мастей сразу!

— Знамо дело, с тобой лучше не связываться, ведь ты туз, а мы — шестёрки.

Дедуля, бубновый туз категорически отказывается гореть в свече. Ишь, ты какой! А не хочешь ли керосиновую лампу? Сгорел, как шестёрка!

— Хорошая аллегория, дедушка! Ишь, ты, думает, что он, как и в Африке, туз. Здесь Россия! И ты потрудись, как папа Карло, фарцовщик и тунеядец проклятый!

Может, туз трефы получше? Ан, нет! Не реагирует даже на керосиновую лампу. Нахал! Думает, что раз он туз, то ему всё позволено! Беру каминные щипцы и сую туза в огонь камина. Ага, испугался! Так тебе и надо! — «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!».

— Дедуля, колода карт походит к концу, а я всё ещё не получила ответа.

Туз пики не горит даже в камине! Выбросила его в помойное ведро — пусть искупается! Увижу ли я ответ от двух оставшихся карт?

— Дедуля, я в отчаянии! Необходимо узнать, что делать мне дальше, ведь молодость моя не вечна, нужно определяться. С серой повседневностью я не хочу остаться на всю жизнь. Все карты лежали лицом своим кверху и были видны, а эти две лежат лицом вниз. На их рубашке изображён плачущий ангел в виде девушки.

Мне впору тоже зареветь. Не видя содержания и масти, открываю верхнюю карту. Оказалось, что это чёрный джокер в тёмно-синей рубашке. Мне этот шут на карте не понравился и я его бросила с досады на стол, припомнив твой афоризм: «Гениальное является сверху, дьявольское — снизу». Кошке шут тоже не понравился, и она, спрыгнув с моих колен, перебралась на дедушкино кресло.

Затем я потянулась к карте, чтобы её сжечь, а джокер сошёл с карты, уселся на край пепельницы и вежливо со мной поздоровался. Смотрел он на меня уважительно, но исподлобья. Свою маску шута он сдвинул на голову. Далее он произнёс:

Я — бес, посланник Ада, Поклонник тьмы и смрада.

А мой девиз — фатальность, Могу дать гениальность.

— Я замахнулась на джокера кулаком, а он вдруг исчез вместе со своей картой. Что мне оставалось делать? Пришлось испытать свой последний шанс! Открываю последнюю карту. Опять джокер, только в тёмно-фиолетовом пиджаке, в чёрной рубашке и тёмно-фиолетовом галстуке. Сходит он с карты, увеличивается в размере и усаживается в твоё кресло, дедуля. Кошку с кресла, как ветром сдуло. Выглядел он презентабельно и солидно.

Далее он говорит мне спокойно, рассудительно, но как-то уж больно вкрадчиво — просто в душу лезет:

— Ты ведь сама хотела стать писательницей, так почему сердишься? У меня почти безграничные возможности. (Скромно, мне понравилось… Если мы с тобой заключим соглашение, то о тебе вскоре заговорит весь Петербург. Я одарю тебя гениальностью, ты станешь литературным кумиром! Так хочешь стать гениальной писательницей?

Я в растерянности ему отвечаю, что хочу, но опасаюсь условий сделки. Он отвечает мне:

— В согласие условью Распишешься ты кровью.

Служить мне будешь лично, Хуля Христа публично.