Фандом: Fullmetal Alchemist. Йонте безучастно смотрит в темноту и сквозь лихорадочный зябкий сон глядит, как сквозь пальцы безвозвратно утекает омертвевшая, иссеченная, истекшая кровью потерянная юность.
9 мин, 54 сек 6558
— За то, что мы пока живы, да? — тихо, почти беззвучно, одними губами говорит он. Солдат, накрытый маскхалатом, чуть щурит раскосые светлые глаза.
— За это, Йонте.
Йонте становится немного легче — усталый голос безымянного соседа с явственным акцентом южанина отвлекает от дурных, скручивающих всё нутро мыслей, и ему даже не хочется спрашивать, откуда он знает его имя.
— Ты из чьих? Я не видел тебя в отрядах Фариша и Бойля. Может, ты из снайперов?
— Я из отряда полковника Грана.
Полковник Гран… Гран. Точно. Те, которых за глаза давно называют армейскими собаками, а в глаза — равнодушно молчат. Те, кому наплевать на жизнь и смерть. Что свою, что чужую.
Не-люди.
Иные.
— Мне уже всё равно. — Мысли незаметно превращаются в бесцветные слова.
— Война всех уравняет. Кто-то выживет, а кто-то нет. Такой у неё закон.
Сосед зябко ёжится и натягивает на голые плечи маскхалат. Опять слабо улыбается.
— Я Зольф.
А через несколько дней они снова попадаются друг другу на глаза — после бомбёжки, за ужином.
Алхимик с белыми глазами и металлическим именем сидит чуть в стороне и, не особенно сожалея об остывающей в огромном котле картошке, изучает подвёрнутую щиколотку, затекшую багровым кровоподтёком под ссадиной.
— Навернулся, как идиотина, пока выбирался, — беспечно сообщает он оказавшемуся вблизи Фокке. — Хорошо, что не шею сломал.
Йонте хлебает пустой бульон и старается поскорее забыть о беспомощно загребшей скрюченными пальцами воздух исцарапанной руке, торчащей из-под обломков; шрам, взрезавший мякоть посиневшей ладони, набух тёмным и словно с укором сообщает, что ныне, пятнадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года, под обломками нашёл свой конец Хольге Лайвсар, его ровесник, сокурсник, боевой товарищ, сумевший чудом выкарабкаться из-под обстрелов и не увернувшийся от падения сокрушённых надежд, превратившихся в камень и щебень. А ведь ещё вчера сидел здесь же, шутил, отмахивался, как и все прочие: «Да разве я помру?»
Соскользнула шелуха призрачного будущего, рассыпался хрупким пеплом камень, не дожила молодая листва до рассвета.
— Тот солдат, который был под завалами, — нервно и сухо, словно читая протокол, говорит длинный, скучно аккуратный Фокке, рассеянно кусая сухую травинку и ловко перемещая её то в один угол жёсткого безгубого рта, то в другой, и по пергаментно-сухим щекам гуляют первые тонкие морщины, — он уже был? …
— Когда я его обнаружил — да.
— Разве ты не видел его перед взрывом?
— Нечего было лезть, куда не просили. — Алхимик равнодушно натягивает на пострадавшую ногу, кое-как обмотанную обрывком полотенца, пыльный сапог. — Всем было объявлено о бомбёжке. Разве это моя работа — таскать мальцов из огня?
В потухшем взгляде Фокке что-то коротко вспыхивает, мутное обветренное лицо на мгновение преображается, став почти жутким, и в следующую секунду он, почти не замахиваясь, звонко хлещет раненого по лицу; Зольф почти не реагирует на это, только инстинктивно прижимает ладонь к вспыхнувшей щеке.
— Я тоже алхимик, и не мне указывать тебе, но какая же ты всё-таки скотина, Кимбли!
— Фокке, — тот говорит ещё тише, — разве я отвечал за того мальчика? Что я мог сделать, по-твоему, даже если бы знал, что его ждёт семья?
— Лучше бы бог забрал тебя. — Фокке задыхается, отирает тыльной стороной ладони рот.
— А ведь не забрал, оставил жить. Значит, нужен ещё.
Длинный тяжело вздыхает и, отойдя, возвращается с тарелкой.
— На, поешь. С тобой трудно разговаривать.
— С языка снял, — Зольф вдыхает аромат остывающего картофеля, блаженно и грустно жмурится, вслед за скинутым мундиром сбросив под ноги чешую виденных смертей; в бледном лице тенью проступает забытая, давно ушедшая свежая юная красота. — А дома, наверное, лук зеленеет…
Йонте не слушает — он задумчиво смотрит на камень, не осознавая ни собственных мыслей, ни текущего около него времени. В его тени робко разворачивается, пробившись из песка и глины, выросший на пропитанной кровью и палом земле хрупкий прозрачный росток.
Завтра его, наверное, придавит к земле, оборвав ещё не начатую толком жизнь, солдатский башмак, или сожжёт солнце, или сломают хребет косой смерти.
Стебелёк растёт.
Йонте не любит белый цвет.
На белом слишком ярко выделяется кровь, грязь, даже следы от пороха, если об рубашку вытереть пальцы, которые покалывает серой матовой крошкой.
Белый — цвет выжженной земли, сгоревшей на солнце травы, оттенок выцветших, полуослепших захолодевших глаз.
Но отчего-то ему становится спокойнее, когда он лежит у костра и разглядывает сгорающую белую смолу.
У алхимика с металлическим именем — глаза цвета расплавленной на костре смолы. У южанина с белыми глазами в совести чётко записана какая-то не подчиняющаяся постороннему взгляду логика. Иногда он сипло, совершенно не мелодично поёт тягучие, на забытый аэружский манер, бессловные тихие колыбельные. Другие алхимики его боятся.
А сержант Йонте Иллен не боится, потому что не знает, чего ему следует бояться.
— За это, Йонте.
Йонте становится немного легче — усталый голос безымянного соседа с явственным акцентом южанина отвлекает от дурных, скручивающих всё нутро мыслей, и ему даже не хочется спрашивать, откуда он знает его имя.
— Ты из чьих? Я не видел тебя в отрядах Фариша и Бойля. Может, ты из снайперов?
— Я из отряда полковника Грана.
Полковник Гран… Гран. Точно. Те, которых за глаза давно называют армейскими собаками, а в глаза — равнодушно молчат. Те, кому наплевать на жизнь и смерть. Что свою, что чужую.
Не-люди.
Иные.
— Мне уже всё равно. — Мысли незаметно превращаются в бесцветные слова.
— Война всех уравняет. Кто-то выживет, а кто-то нет. Такой у неё закон.
Сосед зябко ёжится и натягивает на голые плечи маскхалат. Опять слабо улыбается.
— Я Зольф.
А через несколько дней они снова попадаются друг другу на глаза — после бомбёжки, за ужином.
Алхимик с белыми глазами и металлическим именем сидит чуть в стороне и, не особенно сожалея об остывающей в огромном котле картошке, изучает подвёрнутую щиколотку, затекшую багровым кровоподтёком под ссадиной.
— Навернулся, как идиотина, пока выбирался, — беспечно сообщает он оказавшемуся вблизи Фокке. — Хорошо, что не шею сломал.
Йонте хлебает пустой бульон и старается поскорее забыть о беспомощно загребшей скрюченными пальцами воздух исцарапанной руке, торчащей из-под обломков; шрам, взрезавший мякоть посиневшей ладони, набух тёмным и словно с укором сообщает, что ныне, пятнадцатого мая тысяча девятьсот восьмого года, под обломками нашёл свой конец Хольге Лайвсар, его ровесник, сокурсник, боевой товарищ, сумевший чудом выкарабкаться из-под обстрелов и не увернувшийся от падения сокрушённых надежд, превратившихся в камень и щебень. А ведь ещё вчера сидел здесь же, шутил, отмахивался, как и все прочие: «Да разве я помру?»
Соскользнула шелуха призрачного будущего, рассыпался хрупким пеплом камень, не дожила молодая листва до рассвета.
— Тот солдат, который был под завалами, — нервно и сухо, словно читая протокол, говорит длинный, скучно аккуратный Фокке, рассеянно кусая сухую травинку и ловко перемещая её то в один угол жёсткого безгубого рта, то в другой, и по пергаментно-сухим щекам гуляют первые тонкие морщины, — он уже был? …
— Когда я его обнаружил — да.
— Разве ты не видел его перед взрывом?
— Нечего было лезть, куда не просили. — Алхимик равнодушно натягивает на пострадавшую ногу, кое-как обмотанную обрывком полотенца, пыльный сапог. — Всем было объявлено о бомбёжке. Разве это моя работа — таскать мальцов из огня?
В потухшем взгляде Фокке что-то коротко вспыхивает, мутное обветренное лицо на мгновение преображается, став почти жутким, и в следующую секунду он, почти не замахиваясь, звонко хлещет раненого по лицу; Зольф почти не реагирует на это, только инстинктивно прижимает ладонь к вспыхнувшей щеке.
— Я тоже алхимик, и не мне указывать тебе, но какая же ты всё-таки скотина, Кимбли!
— Фокке, — тот говорит ещё тише, — разве я отвечал за того мальчика? Что я мог сделать, по-твоему, даже если бы знал, что его ждёт семья?
— Лучше бы бог забрал тебя. — Фокке задыхается, отирает тыльной стороной ладони рот.
— А ведь не забрал, оставил жить. Значит, нужен ещё.
Длинный тяжело вздыхает и, отойдя, возвращается с тарелкой.
— На, поешь. С тобой трудно разговаривать.
— С языка снял, — Зольф вдыхает аромат остывающего картофеля, блаженно и грустно жмурится, вслед за скинутым мундиром сбросив под ноги чешую виденных смертей; в бледном лице тенью проступает забытая, давно ушедшая свежая юная красота. — А дома, наверное, лук зеленеет…
Йонте не слушает — он задумчиво смотрит на камень, не осознавая ни собственных мыслей, ни текущего около него времени. В его тени робко разворачивается, пробившись из песка и глины, выросший на пропитанной кровью и палом земле хрупкий прозрачный росток.
Завтра его, наверное, придавит к земле, оборвав ещё не начатую толком жизнь, солдатский башмак, или сожжёт солнце, или сломают хребет косой смерти.
Стебелёк растёт.
Йонте не любит белый цвет.
На белом слишком ярко выделяется кровь, грязь, даже следы от пороха, если об рубашку вытереть пальцы, которые покалывает серой матовой крошкой.
Белый — цвет выжженной земли, сгоревшей на солнце травы, оттенок выцветших, полуослепших захолодевших глаз.
Но отчего-то ему становится спокойнее, когда он лежит у костра и разглядывает сгорающую белую смолу.
У алхимика с металлическим именем — глаза цвета расплавленной на костре смолы. У южанина с белыми глазами в совести чётко записана какая-то не подчиняющаяся постороннему взгляду логика. Иногда он сипло, совершенно не мелодично поёт тягучие, на забытый аэружский манер, бессловные тихие колыбельные. Другие алхимики его боятся.
А сержант Йонте Иллен не боится, потому что не знает, чего ему следует бояться.
Страница 2 из 3
