Фандом: Гарри Поттер. Классический сюжет про то, как найденные на собственную задницу приключения могут привести к пересмотру отношений с тем, кого давно знаешь. И «задница», в данном случае, отнюдь не только фигура речи, а самый настоящий двигатель сюжета. Древние подземелья, жуткие тайны, неведомые опасности. И отважный герой, спешащий на помощь.
191 мин, 14 сек 11446
Она сразу же замерла, при любой опасности готовая тут же полезть обратно. Но никто не зашевелился в неосвещенных углах, никто не кинулся к ней из темноты. Та же мёртвая тишина и стоячий, как болото, воздух. Эта комната была кем-то давным-давно покинута, и такой же оставалась.
Гермиона покрепче сжала в руках светильник и сделала несколько шагов к ближайшему тёмному предмету, валявшемуся на полу справа от неё. Предмет был по виду большой, даже очень большой, и его предназначение с первого взгляда представлялось совершенно загадочным. В полутьме он более всего напоминал огромного размера форму для выпечки. Раскрытую и лежащую на полу, жутко ржавую и уродливую. Мысль была нелепой, потому что в такой «форме» она могла бы легко поместиться вся целиком, еще бы и осталось полно свободного места.
«Поместиться?!»
Она резко отпрянула назад, с расширившимися от ужаса глазами, когда свет её фонаря упал внутрь загадочного предмета и осветил ряды когда-то острых, а теперь насквозь ржавых металлических шипов, которыми изнутри было утыкано то, что она изначально приняла за безобидную кулинарную принадлежность. Она в то же мгновение поняла, что перед ней, поняла это даже не умом, а пробежавшими перед ней волной воспоминаниями о тех отвратительных описаниях, которые она прочла, когда решила подробней полюбопытствовать о видах и методах охоты на ведьм средневековой инквизиции. Её всю затрясло от отвращения, так же, как трясло в тот момент, когда она словно по какой-то мазохистической причине читала и читала эти зверские описания, и никак не могла оторваться, как будто кто-то схватил её за шею и удерживал перед текстом, хотя всему виной было всего лишь её проклятое неуёмное любопытство. Она тогда в первый раз в жизни поняла, что любопытство может быть мучительным в прямом смысле, что оно бывает настоящим тираном иногда, буквально принуждая испытывать то, что интересно именно ему, хотя все прочие чувства при этом могли извиваться от отвращения и вопить, чтобы она немедленно прекратила мучить себя ненужной ей информацией.
Сейчас всё было намного хуже. В этой жуткой комнате, бог знает на какой глубине под землей, столкнуться с тем, что когда-то так ужасно подействовало на неё — это был настоящий шок. Мерлин всемогущий, её словно саму сейчас всунули в этот железный шкаф, и она буквально всей кожей чувствовала, как шипы уже впиваются в кожу. Её нервы задрожали, словно копируя то омерзительное томление, которое испытывала жертва, видя, как перед ней захлопывается тяжелая металлическая крышка, утыканная шипами, как её медленно вдавливает в эти шипы, вдавливает со всех сторон, и некуда деваться, тело начинает инстинктивно дергаться от всё возрастающей боли, но это только лишь увеличивает её, углубляя и расширяя раны, кажется, что боль приходит со всех сторон, всё тело уже сплошная, бесконечная боль, и остаётся лишь кричать, кричать, кричать… о, господи!
Перед ней была не иллюстрация в книжке, не музей, а самая настоящая «железная дева», просто опрокинутая на пол, та самая, в которую наверняка засовывали вполне живых, изнывающих от ожидания жуткой боли людей, и эта штука, как оказывается, всё это время находилась под ними, в подвале той самой школы, которая вызывала у Гермионы столько восторженных чувств. Воображение немедленно живо нарисовало ей то, что происходило в этой комнате когда-то, жуткие крики, кровь, истерзанные тела, и она прикрыла ладонью рот, дрожащей рукой приподнимая повыше свой светильник, и снова, как когда-то за чтением той ужасной книги, не могла оторваться от созерцания стоящих вдоль стен предметов, назначение которых ей, к большому её сожалению, было слишком хорошо известно. Они были сильно повреждены временем, деревянные детали почернели, а кожаные ремни ссохлись и почти рассыпались, но она узнавала их, узнавала, проклиная собственное любопытство. Никаких сомнений быть не могло — это были станки для пыток. Их разнообразие, а главное, многочисленность, наводили на мысли не столько об изобретательности палачей, сколько о количестве прошедших через эту комнату жертв и неутомимости десятков заплечных дел мастеров. Она буквально видела их — оголенных по пояс, с мускулистыми руками, в кожаных фартуках, потных от постоянных усилий, деловито снующих между своими инструментами, покрикивающих друг на друга. Делающих свой нелегкий труд.
Какая гадость! Она не оказалась в ловушке, её не схватили, не искусали, на неё не набросились жуткие твари, но на душе стало так пакостно, что она поняла: долго ей будет аукаться её сегодняшнее упрямство и нежелание отступать.
Гермиона покрепче сжала в руках светильник и сделала несколько шагов к ближайшему тёмному предмету, валявшемуся на полу справа от неё. Предмет был по виду большой, даже очень большой, и его предназначение с первого взгляда представлялось совершенно загадочным. В полутьме он более всего напоминал огромного размера форму для выпечки. Раскрытую и лежащую на полу, жутко ржавую и уродливую. Мысль была нелепой, потому что в такой «форме» она могла бы легко поместиться вся целиком, еще бы и осталось полно свободного места.
«Поместиться?!»
Она резко отпрянула назад, с расширившимися от ужаса глазами, когда свет её фонаря упал внутрь загадочного предмета и осветил ряды когда-то острых, а теперь насквозь ржавых металлических шипов, которыми изнутри было утыкано то, что она изначально приняла за безобидную кулинарную принадлежность. Она в то же мгновение поняла, что перед ней, поняла это даже не умом, а пробежавшими перед ней волной воспоминаниями о тех отвратительных описаниях, которые она прочла, когда решила подробней полюбопытствовать о видах и методах охоты на ведьм средневековой инквизиции. Её всю затрясло от отвращения, так же, как трясло в тот момент, когда она словно по какой-то мазохистической причине читала и читала эти зверские описания, и никак не могла оторваться, как будто кто-то схватил её за шею и удерживал перед текстом, хотя всему виной было всего лишь её проклятое неуёмное любопытство. Она тогда в первый раз в жизни поняла, что любопытство может быть мучительным в прямом смысле, что оно бывает настоящим тираном иногда, буквально принуждая испытывать то, что интересно именно ему, хотя все прочие чувства при этом могли извиваться от отвращения и вопить, чтобы она немедленно прекратила мучить себя ненужной ей информацией.
Сейчас всё было намного хуже. В этой жуткой комнате, бог знает на какой глубине под землей, столкнуться с тем, что когда-то так ужасно подействовало на неё — это был настоящий шок. Мерлин всемогущий, её словно саму сейчас всунули в этот железный шкаф, и она буквально всей кожей чувствовала, как шипы уже впиваются в кожу. Её нервы задрожали, словно копируя то омерзительное томление, которое испытывала жертва, видя, как перед ней захлопывается тяжелая металлическая крышка, утыканная шипами, как её медленно вдавливает в эти шипы, вдавливает со всех сторон, и некуда деваться, тело начинает инстинктивно дергаться от всё возрастающей боли, но это только лишь увеличивает её, углубляя и расширяя раны, кажется, что боль приходит со всех сторон, всё тело уже сплошная, бесконечная боль, и остаётся лишь кричать, кричать, кричать… о, господи!
Перед ней была не иллюстрация в книжке, не музей, а самая настоящая «железная дева», просто опрокинутая на пол, та самая, в которую наверняка засовывали вполне живых, изнывающих от ожидания жуткой боли людей, и эта штука, как оказывается, всё это время находилась под ними, в подвале той самой школы, которая вызывала у Гермионы столько восторженных чувств. Воображение немедленно живо нарисовало ей то, что происходило в этой комнате когда-то, жуткие крики, кровь, истерзанные тела, и она прикрыла ладонью рот, дрожащей рукой приподнимая повыше свой светильник, и снова, как когда-то за чтением той ужасной книги, не могла оторваться от созерцания стоящих вдоль стен предметов, назначение которых ей, к большому её сожалению, было слишком хорошо известно. Они были сильно повреждены временем, деревянные детали почернели, а кожаные ремни ссохлись и почти рассыпались, но она узнавала их, узнавала, проклиная собственное любопытство. Никаких сомнений быть не могло — это были станки для пыток. Их разнообразие, а главное, многочисленность, наводили на мысли не столько об изобретательности палачей, сколько о количестве прошедших через эту комнату жертв и неутомимости десятков заплечных дел мастеров. Она буквально видела их — оголенных по пояс, с мускулистыми руками, в кожаных фартуках, потных от постоянных усилий, деловито снующих между своими инструментами, покрикивающих друг на друга. Делающих свой нелегкий труд.
Какая гадость! Она не оказалась в ловушке, её не схватили, не искусали, на неё не набросились жуткие твари, но на душе стало так пакостно, что она поняла: долго ей будет аукаться её сегодняшнее упрямство и нежелание отступать.
Страница 12 из 52
