Широки поля Елисейские

— Дочери Энунны, при всём уважении к ним и вам, хоть и состоят в кровном союзе особого рода, но путы семени и рода порвали. Ритуал знакомства, который соблюдается относительно тех, кто не вылупился, так сказать, ab ovo и не стряхнул с себя остатки скорлупы, — ритуал этот, повторяю, Дочерей Великой Матери не касается. Тем более держатся они в стороне от обряда, который именуется «гола» «циркусом» или«ареной». Состоит он, надо сказать, вот в чём. Когда мужчина отчаялся отыскать подругу или ему к спеху, призывают в одно место всех свободных женщин брачного возраста, пристойно закрытых накидками и покрывалами. Сам ищущий становится посредине собрания, и некто выкликает его имя, звание и заслуги, а также махр, который он готов предложить. После этого одна из дам выходит и говорит: «Я его беру». Соперничество при этом возникает весьма редко и улаживается тотчас на месте. Считается, что женщины заранее договариваются обо всём через головы мужчин. Таким образом женился великий Хельмут, амир суровости и владелец клинка Аль-Хатф, тем самым освятив…

(Покороче, уважаемый судья, покороче, хотелось воскликнуть мне, но не воскликнулось.).

— … освятив обычай. Но для вас, необходимо устроить нечто противоположное тому и другому. Подобные случаи редко, но происходили. Надзирать за соблюдением строя и приличий тогда поручалось одному из общесемейных… хм… кровников.

— К чему это обязывает меня, если я под конец не соглашусь? — робко пискнуло во мне остаточное благоразумие.

— Ровным счётом ни к чему, — ответил кади, потягивая себя за долгую бороду. Был он почти копией Равиля, только что покрыт не тюбетейкой — чалмой.

— Но вы должны, разумеется, исходить из того, что согласится сама госпожа и что препоны браку окажутся из легко устранимых.

То есть нельзя развернуть ситуацию с ходу на сто восемьдесят без весомой на то причины, понял я. Типа «извиняйте, я передумал».

— Однако вашего согласия, уважаемый Ильгизар, будут испрашивать не менее десяти раз, а то и более, — заключил мой советчик.

— Всегда можно будет отыскать предлог, если что пойдёт не так.

А в конце концов, не для того ли я сюда прибыл, чтобы испытать на своей шкуре всё, что подворачивается, мелькнуло на задворках моего разума.

И я, не сходя с места, согласился на процедуру.

Нет, я нисколько не обманывался и понимал, чем пахнет ситуация. Любой дурень бы сообразил, что воплощённое чудо в лице Леэлу — результат отточенной работы и в этом смысле почти заурядно. Только я никогда не пытался претендовать на звание оригинала. И любителя оригиналов тоже — мне бы за добротную копию подержаться.

К тому же я был вроде как влюблён и влюблялся всё больше. Поэтому мне не пришло в голову — а согласится ли Леэлу на саму встречу или это такое дело, в котором не принято отказывать? Как, скажем, в романе Замятина «Мы»?

Она, по словам обоих моих посредников, легко согласилась.

Впрочем, месторасположение большой семьи моей как бы невесты оставалось для меня запретным: ладно, храм так харам, харам так храм, я не рыпался.

— Зато вокруг разбит один из лучших садов в городе, — пояснил Замиль.

— Если прийти после заката, посторонних свидетелей будет немного. А страж моей уважаемой сестры по плоти — это истинный свидетель, как и почтенный Эбдаллах.

То есть кади. А как сам Замиль, как же плотские родители? Я только собирался спросить, как мой дружок продолжил:

— Мои Музаффар-апа и Нариман-аби отказались от своих прав на дочь в пользу Великой Матери: таков обычай. Я лишь друг её детства и воспитанник, но буду рядом с тобой.

Чтобы тебе, Ильгизар-недотёпа, не было так стрёмно, звучало в его интонации.

— К тому же Фируз-ини непривычен к солнечному свету, ибо дитя лунного. И… э… редко выходит из стен Дома Матери, потому что не любит толпы, — добавил он.

Как же этот блюститель блюдёт? Ни в библиотеке, ни в иных кулуарах я не видел рядом с моей зазнобой вообще никого. На расстоянии, дистанционно? Типа мысленно или просачивается в скважину? Вопрос сыпался за вопросом.

Но что поделаешь! Меня мигом подцепили, как рыбу за жабры, и поволокли в заданном моей удачей направлении. Зато жить сделалось жуть как интересно.

Конечно, все домочадцы взялись меня зараз прихорашивать: чернить брови и еле нарождающиеся усы, отбеливать кожу и выщипывать волоски на всём теле, перерывать одёжные ниши в поиске чего-нибудь скромно-экстравагантного. В общем, изгалялись как могли.

Явились мы с Замилем ровно в полнолуние. Небо было чистым и абсолютно бездонным — в первый раз мне пришло в голову, что звёзды в этом мире сплелись в иной узор, чем у меня дома. Стройные платаны окружали Храм Энунны так густо, что нижних стен вообще не было видно за стволами, листьями и лианами, словно бы откованными из глянцевого серебра. Кажется, в древнем Куско, вообще где-то в Перу был город, весь сделанный из драгоценных металлов, копия, которую держали ради того, чтобы возродить бытие, буде оно погибнет, подумал я. И удивился, с чего из моей головы лезут возвышенные мысли: с большого перепугу, что ли.