Широки поля Елисейские

Я не знал. Судя по чуть напыщенному и в то же время лаконичному стилю, это было подобие сакрального текста, выстроенное и выглаженное так, чтобы легко можно было запомнить, особо не вникая в смысл. Это многое объясняло — здешние ребятишки и я обладали одинаковым статусом. «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую» как говорится.

И будьте уверены — запомнил я с первого раза, и никакого Джордано Бруно с колдовской мнемонической системой, за которую он попал на костёр, мне не потребовалось.

Поворочав непонятный текст внутри себя, я понял — правда, вовсе не его. Только то, что здешние малявки ухитряются из вот таких неудобоваримых кирпичей создать уникальное игровое пространство. Комфортное со своей точки зрения и, не исключено, лишённое уюта с точки зрения тех, кто их породил.

Выше уровнем обитали и по-своему резвились детки самого бойкого возраста. Здесь уже было куда меньше невразумительных загогулин, плодов очумелых ручек и первых проб пера.

Меты на стенах и полу выстроились в подобие фантастического леса или одичалого парка — не такого, как снаружи, но вполне узнаваемого. Замшелые руины небывших городов, иссохшие водопады и заросшие тростником озёра присутствовали тут в полном объёме, создавая живописность.

И прямо вдоль его опушки выстроились книги, заключённые в подобие больших ульев с дверками и свисающей по сторонам крышей. Эти миниатюрные дома книг выглядели так надёжно, словно на этаже мог пойти дождь или произойти какой-нибудь нечаянный катаклизм.

— Вы по ним учитесь? По книгам, — спросил я паренька лет семи, который показался мне более рассудительным.

— Скорее вспоминаем, — отозвался он, шарясь внутри близлежащего шкафчика.

— Стены тоже помогают, живые картины эти. Все люди ведь рождаются знающими. Не прямо с готовым учебником в голове, но азы там уже имеются. Их нисколько не заметно, однако с ними куда легче: всё новое сразу крепится куда положено.

— Получается, что главное знание всегда одинаковое? — спросил я, не надеясь, что меня поймут.

— Ох, нет. Откуда вы это взяли, китабчи Исидри? — спросил он.

— И сам Верт, какой он есть, никогда не одинаковый, и его прошлое, а тем более пути к тому, что надо узнать и принести в будущее. Мы ведь не механические игрушки, которые можно завести раз навсегда.

Это я со скрипом, но понял. Но вот что прямо озадачивало: стоило прикоснуться и тем более войти за невидимую границу, как деревья становились объёмными, привольно шелестели листвой и шуршали хвоинками, кусты щетинились, словно добродушный дикобраз, а от травы и цветов пахло, как от огромного флакона ненавязчиво дорогих духов.

Я не удержался — в тот же день порасспросил супругу (но вот о «тех, кто более человек» — побоялся, слишком тайным это показалось при всей чёткости изложения):

— Что за лес у детишек — тех, кому за десять?

— Не поняла. Ах, отроков, — она отмахнулась ладошкой словно от чего-то невидимого.

— Они не дети. Но всё-таки с этим нынче играют. Вроде покемонов… нет, погоди. Тамагочи. Хотя ты, наверное, не помнишь. Такая зверюшка в подобии пластикового яйца, которой вообще-то нет, но она требует заботы, ухода и прежде всего ласки. И в конце концов даёт наглядный урок смерти — как все гомункулы.

— Зверюшка ведь не человек? — спросил я.

Леэлу поняла, о чём я.

— Нет, такой формы у них не было, но не так важно, Всё, что порождает человек потным трудом, суть гомункулы, условные подобия людей, а не они сами.

— А животное, анималь, родит анималькулей? — спросил я для прикола.

Конечно, мы оба знали, что в старину рутенцы звали так микробов.

— Зверь родит зверя, скот — скота, — ответила моя супруга афоризмом. Последнее время она сильно к такому склонялась: может быть, оттого, что публичный экстаз первого дня оказался неповторим. Мне с той поры для проявления эмоций нужны были широкая площадь и высокий помост… Хотя с чего я помыслил о помосте — супружеская кровать показалась низковата? Или слишком широка, так что впору было заблудиться на её просторах и не отыскать другого тела?

Нет, это не было любовью. Хотя кто тут упоминал о любви? Всё, что я к ней теперь испытывал, — ровную нежность, с недавних пор имеющую лёгкий привкус горечи: моей Леэлу сделали так, чтобы у неё не было детей. Без такого она, по словам её и окружающих, не могла бы учить о них, ибо беременная думает маткой, и это на всю жизнь с ней остаётся. Каким бы ни было её чадо — лишь бы было, а все прочие оттесняются на обочину бытия. Ведь, рассуждала моя супруга, детей родят не для мира, но для себя — чтобы в молодости было о ком заботиться, а в старости нашлись бы те, кто в ответ заботится о самом тебе. Ибо дети мыслятся нашей частью или даже собственностью, и если что идёт не по предписанию — их нравственность ущербна.

— Но ведь любовь матери к детям природна и естественна! — воскликнул я, услышав такое в первый раз.