Широки поля Елисейские

— Природна — лишь когда и поскольку дети беспомощны. Тогда детёныш выглядит, словно кусок твоей плоти, этакая отделённая от тебя опухоль, благодаря какому-то чуду способная пищать, есть, выделять и сучить ручками-ножками. Возможно, опухоль доброкачественная. У многих матерей сохраняется реликтовая память на такие дела. Хотя, если рассудить здраво: нельзя любить некое существо лишь за то, что оно девять месяцев квартировало в твоей утробе. Естественна? Твои рутенцы изобрели понятие материнской любви в начале восемнадцатого века, а материнский инстинкт — в конце девятнадцатого. До того считалось, что это чувство далеко не безусловно. Как вообще любовь к ближнему и дальнему, возвещаемая богохристианством: только ведь и любовь, и жажда жизни, и стремление уничтожить себя — не безусловные инстинкты, у человека инстинктов нет вовсе.

— Положим, нет. Живи по течению, и точка. Ну а как насчёт комфортной старости, которую должны обеспечить подрощенные потомки?

— Наши дети — не наши дети. Не твой законный кусок мяса, как мог бы сказать некто Шейлок. Это стрелы, пущенные в будущее, а стрела не оборачивается в полёте.

— Тогда кто же должен поначалу их опекать? И кто подумает о стариках, если не их потомки?

— И те, и другие находятся. Ты увидишь.

Увидел я скоро — и совершенно иное, чем ожидал.

Естественно, я покусился на здешнюю экосферу — и убедился, что она вполне природна в своей объективности. Извиняюсь за наукообразность. Впрочем, я, наверное, добавил к ней нюансов, которых набрался в лесопарке «Кусково» и на нашей собственной даче, которую огораживал от перерослых сорняков лишь хлипкий заборчик, и то с трёх сторон.

Словом, я обогнул препятствие в лице одного из шкапиков и погрузился в натуру, имея на ногах лишь подобие домашних тапочек со шнуровкой. А может быть — римских калиг с шипами и глубокими прорезями.

Дорога была уютной, почти как те, к которым я привык в аду: они там вымощены сами знаете чем, хоть под ноги не смотри. Вот я и отвык от бдительности.

Сначала тянулся плотно утрамбованный лесной грунт, по обочинам его слегка топорщили землю корни и вспухал упругими подушками кукушкин лён. Чуть подальше кто-то, если не моя фортуна, подсыпал не один слой гравия, травка живописно рвалась сквозь щели.

А ещё дальше гравий обратился в светлый крупнозернистый песок, очень чистый, практически сияющий, и чёрная коряга, вся в бурых разводах лишайника, показалась мне такой неуместной… Этакий след бури, отшумевшей в кронах.

Я уже нацелился хорошенько поддать ветку носком башмака. Но тут прямо на песок передо мной ринулся кто-то стройный, оттесняя и загораживая, ветка распрямилась, яростно шипя, и на еле уловимый миг оплела пареньку щиколотку. Он рухнул, вдоль как бы обугленного туловища пробежало длинное рыжее мерцание, а затем змея исчезла в кустарнике.

— Пламенка, — задыхаясь от боли, сказал он.

— Живая смерть на жертвенном месте. Стерегла судьбу. Нельзя было, чтоб вашу, вот я и следил. Чтоб мою — в самый раз.

И застыл. Белый песок а краткий миг вспыхнул алым — или мне показалось, — просиял и потускнел до бурого.

Кажется, пришли взрослые женщины, жрицы. Подняли парня и — снова кажется — меня самого, я не мог ступить и шагу. А, может быть, наоборот: ноги сами принесли меня домой, и моя жена, которой тот же час объяснили, что случилось, оказалась на месте.

— Ты ступил, куда не следовало, — объяснила она почти что на нуле эмоций.

— И тебе бы сошло, если бы ты не вознамерился пнуть сакральное животное.

Прямо вот так: «вознамерился» и«пнуть». Какой разнобой в стилях…

— Так это ж моё дело и мой ответ, — пробормотал я. К тому времени я слегка успокоился.

— Мальчик-то причём?

— Трогательно, что ты принимаешь на себя все сотворённые тобой глупости, — ответила Леэлу.

— Только никого не хватит, чтобы расплатиться по всем счетам. Оттого и нужны люди, похожие не на ствол или ветвь, на лист с увядающим черенком.

— Он жив? — прервал я это живописное философствование.

— Будет жить?

— Возможно, — ответила Леэлу.

— Бывает так, что решение пересматривают, если человек согласен существовать в боли. Так говорит Фируз.

На том мне и пришлось успокоиться. Как-то утряслось постепенно. В конце концов, лишь один я был виноват, что полез не куда следует: вот и получил в отплату душевные терзания. Поэтому я даже не пытался выяснить, остался жив тот юнец или нет.

Однако этот уровень я оставил. И по мере того, как я поднимался по этажам башни, чувствовал себя всё безбашенней.

Можно было догадаться: на следующем ярусе, начиная с самой первой ступени, начиналось царство взрослых, взрослеющих, повзрослевших — и служение таких, как моя Леэлу. Переиздание публичного сада в моём милом аду, но куда более продвинутое.

Хотя, с другой стороны, далеко не Амстердам, где красотки сидят внутри своих красных фонарей и зазывно улыбаются.