Широки поля Елисейские

Ну ладно — чужие ценности, только ведь есть правила насчёт того, кого и как можно затаскивать в постель. Постель — это святое.

Должно быть, Вирджилий, существо, не соответствующее самому себе, так сказать, в квадрате, понял мои чувства с одного взгляда. Его ведь явно обучали быть поводырём или — как это? — психопомпом.

— Вы бы не прочь сейчас убраться отсюда, верно? — сказал он.

— Если начистоту… — меня так и тянуло признаться в своём страхе, но с губ сорвался встречный вопрос:

— Ты ведь нарочно предупредил, верно? Паниковать надо было либо раньше, либо уж никогда. Но поинтересоваться, какие способы ведут к успеху, — дело вообще-то не лишнее.

Далее все события напоминали сапоги всмятку. Будто само пространство скомкалось от жары и потеряло по крайней мере три единицы измерения.

В подобии лаборатории или НИИ, куда мы перенеслись, сотрудники долго и со смаком объясняли благотворное действие пеньковой верёвки, пули, ножа и топора, ядов — от исторически прославленных до неожиданных в своей заурядности — и изящно подстроенных несчастных случаев. Описывая все тонкости, они производили изрядный гвалт и суматоху, так что голова у меня закружилась и окончательно съехала с катушек. То есть с плеч, но фигурально.

— Ничто из этого стопроцентного успеха не гарантирует, — заключил я в финале.

— И удовольствие ниже среднего.

— Верно. Куда уж дальше-то помирать, — отозвался кто-то за моей спиной.

— Переходишь на другие уровни, выше, ниже или просто затейливей; только и всего-то. Называется «уйти, чтобы остаться».

Они заспорили и едва не кинулись в драку с применением своих особенных средств. На шум из соседнего помещения выглянул некто кряжистый, невысокий и широкоплечий. Алая полумаска пересекала физиономию наискосок, будто он сбежал с того же карнавала, что и мы с Вирджилом.

— А ну встать смирно! — крикнул он густым басом-буффо.

— Долой кустарщину и самодеятельность, дорогу квалифицированным профессионалам!

— Янечек, — Вирджилий отлепился от моей руки, которую, оказывается, всё это время судорожно стискивал, — ты очень кстати, а то нас с экскурсантом вконец, извини меня, затрахали. Давай тащи к себе — ты ведь у нас логическое продолжение экскурсии.

— Ян — это кто? — спросил я.

— Ян Мыдларж, мировая знаменитость. Нанялся на должность исполнителя, влюбившись в приговорённую, думал — ему её в жёны отдадут. Такой уж романтик! Но Ян был лишь начинающим учеником, а девушка отравила мужа, поэтому ничего не вышло. Дальше-то много хорошего было: однажды он обезглавил двадцать семь человек всего четырьмя мечами, и так ловко, что они не успели ничего почувствовать. Женился дважды — первый раз по традиции, на дочери клана, второй, в семьдесят семь, — по взаимной любви. Сын им гордился и обещал, что с гордостью примет за ним меч во граде Пражском.

— Выходит, он палач?

— Исполнитель суровых приговоров.

Тут мы пришли.

Апартаменты нашего харизматичного знакомца были выдержаны в обычном для этого места мрачновато-ярком духе. Не удалось избежать и явных анахронизмов: посередине зала высилась хорошо узнаваемая гильотина, как следует отполированная и отделанная палисандровым шпоном. Постель, с покрывалом из папского атласа, была задвинута в угол и окружена ореолом пафосного вида орудий. В моё время модны были выставки-демонстрации пыточного арсенала, так одно сравнение со здешними штуковинами выдавало в них дрянную китайскую подделку. Если бы кто-то помимо меня мог их сравнить…

Но фокусом интерьера, в котором скрещивались лучи и взгляды, был нагой двуручный меч, повешенный на стену там, где добрый христианин поместил бы распятие. Это был первый предмет в глухом подземелье (или не подземелье, кто его знает), который сверкал, точно солнце или алмаз.

И кто-то здесь по правде живёт? То есть взаправду, а не содержит музей? Непонятно: мне показалось, что на ярусах много пустых номеров. Во всяком случае, запертых.

Вместо того, чтобы задать вопрос, я озвучил совсем другой:

— Почему клинок не в ножнах? Хотя бы не в футляре?

Говоря, я нечто для себя прояснил и на ходу поправился.

Ян на правах хозяина отнёс мои слова к себе. Маска тем временем слиняла с его лица вместе с оттенком бесшабашности.

— Ни палач, ни меч палача никогда себя не скрывали и не стыдились. Молва путала, сплетня преувеличивала, простой люд шарахался. А от чего он не шарахался вообще? И нет, перейти в иное место жительства непросто, свобода там или не свобода. Любой мир скроен по обитателю.

— И любой меч, — вырвалось у меня, когда рука сама собой потянулась к его сверканию.

— Однако ж вы не из трусов, — одобрительно кивнул он.

— Без малого дотронулись до лезвия — а это значит, что мой сердечный приятель хотел поставить на вас метку и вряд ли передумал. То есть — либо взять для себя, либо от себя защитить. Вирджилий был прав, когда взялся провожать вас по здешним катакомбам.

Иногда внятно чувствуешь переломный момент — и нутром, и кожей. Тогда как-то враз перестаёшь плыть по течению.