Широки поля Елисейские

— Знаете, Ян, если мне придётся уйти отсюда не по своей воле или я захочу надёжности… Или мало какие будут обстоятельства… Будете ли вы с приятелем рады свиданию? Могу я получить гарантию в обиталище, законы которого мне очень мало знакомы?

— Как стойкую опору во время землетрясения?

Получив мой утвердительный кивок, Ян ответил:

— Даю слово. От меня зависит не всё, но так много всего, что народ не устаёт удивляться.

— Но я буду иметь право и отступиться, если что.

— Признаваться в кое-каких слабостях после похвалы было неловко, да куда уж теперь.

— Я ведь не хочу особо мучиться. Только если остальное окажется хуже. Ваш клинок — он ведь умеет сохранять кровь и душу казнённого внутри себя?

Почему я такое спросил, самому было непонятно. Однако мой «палач под заказ» молча кивнул, а Вирджил тонко улыбнулся:

— Он вас пока не просветил насчёт здешних мук. То ведь совсем не его епархия. У него часто берут взаймы, кое-что копируют. И знаете? Пошли на это посмотрим.

«Это» оказалось рядом, дверь в дверь. Воровать удобнее, хмыкнул мой поводырь. В огромной зале со стенами, покрытыми орнаментом из плесени, паутины и солевых кристаллов, находилось двое. На нас они не обращали внимания — так были заняты друг другом. Тот, что с ног до головы в коже и бархате, от души лупцевал плетью того, кто пребывал в почти полном костюме Адама. Наручники, ошейник, фаллокрипт и рукоять плети были густо усыпаны драгоценными камнями и выложены серебром — держу пари, что драгоценности были неподдельными. Стоны и вздохи с обеих сторон сплелись в благозвучную фугу.

Всё было ясно. Оставалось лишь поверить.

— Все аттракционы исчерпаны? — спросил я у провожатого.

Он покачал головой:

— Не совсем. Остался последний визит. Кстати, увидите вполне реальный выход отсюда. Заинтригованы?

Мне хотелось сказать, что моя заинтригованность с недавних пор распространилась на иные предметы, но молчание иногда — самая лучшая политика.

Наверное, лифт глубже не ехал — опасался расплавиться. С другой стороны, спускаясь по широким ступеням, мы оба чувствовали себя в жарком и дымном лете две тысячи десятого года. Вот до или после рождества божьего сына, который появился на свет в четвёртом году своей эры, сказать мы оба затруднялись. Одно ясно: тогда мы казались себе такими молодыми, что Белое море нам было по колено, Чёрное — до хренова корня, Жёлтое мы могли выхлестать одним глотком, а Красным опохмелиться на следующее утро.

В таком вот безбашенном настроении духа Вирдж и я оказались перед высокими створками, ведущими в котельную, — по словам моего провожатого, отсюда тепло подавалось на все ярусы подземного небоскрёба (его собственный термин). Сквозь узкую щель прямо в зрачки впивалось и помаргивало рыжее пламя, дым въедался в глаза и ноздри, но в целом чувствовали мы себя боевито.

Створки неторопливо распахнулись навстречу. Острый банный пар ринулся навстречу вместе с сизыми клубами, что было против любого из законов термодинамики. Думаю, что рассудка тоже.

До самого верха высились огненные стволы колонн, букеты их капителей лизали мрачные своды трепещущими языками, базу в виде костра попирал закопчённый котёл. Повсюду вились медные трубы. Внутри путаницы кишок и котлов сновали мужчины атлетического сложения с блестящими от влаги торсами — Ян показался бы по сравнению с ними ребёнком. Удивительная деталь: растрёпанную шевелюру каждого из прислужников украшал венок из листьев. Лавр сочетался здесь с дубом и миртом. Ангелы, вроде бы пробормотал Вирджил немного в нос: вроде «аггелы». Занимались они непонятным — носили и подкладывали в пламя рулоны и свитки, исчерченные письменами. В костре знаки на мгновение прояснялись, вспыхивали рыжим золотом, но потом всё, кроме самих книгонош, становилось чёрным.

Я было оробела от этой картины, но тотчас же вспомнила, что трусость — плохая спутница жизни и далеко не помощник в смерти, и взял себя в руки, обхватив себя за плечи ими обеими.

И лишь тогда увидел, что Вирджилий подводит меня к тому, кто единственный изо всех здешних не работал. Немного более щуплый и жилистый, чем остальные, он сидел на камне, согнув ногу и спустив наземь другую, и отстукивал пальцами на колене сложный ритм. Вместо венка на нём был кожаный обруч с блестящими жёлтыми заклёпками.

Услышав нас ещё на подходе, мужчина оторвался от занятия и поднял голову. Глаза показались мне колодцами, на дне которых сияли и притягивали мой взгляд мрачные звёзды.

— А, вот цветочек-протея, меняющий пол по своему желанию и даже без оного, — констатировал он.

— Не удивляйся: старый Вольфганг Асмодей вездесущ, как Санта Клаус. Сколько вас ни приди, всех поймёт и поимеет, со всеми побеседует по душам. Чадно, смрадно и дым столбом, говоришь? Ярким пламенем и без остатка сгорают лишь святые, а их не напасёшься. Обыкновенные людишки почти полностью уходят в шлак. Приходится держаться середины.

— Она… он ищет окончательный выход, — внедрился Вирджил в паузу.

— То есть запасной. То есть на всякий случай.

— Не нужно говорить за меня.