Широки поля Елисейские

— «Нам так нравится, а зачем к хорошему прибавлять ещё что-то?» — тихо заметила Марья, поняв выражение моего лица. Усаживать за стол и кормить меня они начали буквально с порога — у них, оказывается, в доме была печь, которая отлично держала тепло, и оттого стол расположили там, где из дверной щели ветерок поддувает. Потомки за нами не последовали и в трапезе участия не принимали — думается, были хорошо вымуштрованы.«Потом за стол позову» — объяснила Марья.«Да и не любят они простой тяжёлой пищи, — проворчал Иван, — одними заедками кормятся». Пища и в самом деле была самая заурядная, но вкуснейшая и в тему. Только такое и принимает душа в жару: окрошка на вырвиглазном квасе из хлебных корочек, сырники, плавающие в озере сметаны, на загладку и верхосытку — грушевый узвар с мёдом. Вот только нельзя было сказать, что все эти яства ложились на желудок камнем, — вроде бы и хорошо, да мутно и несерьёзно как-то. Оттого я даже хотел поспорить, когда меня вежливо препроводили отдохнуть в одну из небольших комнат и задёрнули тюлевые занавеси на двери и окнах. Похоже, что тёмных и плотных штор здесь в заводе не имели.

Чада притопали незамедлительно. Чем уж там их насыщали — не знаю, но гомон быстренько перешёл в оголтелый гвалт. Дети, по счастью, быстренько усвистнули во двор, однако ни задремать, ни отдаться сиесте я так и не смог, хотя и уговаривал себя, что, дескать, тепло, светло и мухи не кусают. С тем и вышел из комнаты.

— Вот, не сумела гостя накормить, — сказал жене Иван с лёгкой укоризной.

— Да я и не собиралась его вырубить вчистую, — оправдывалась она.

— В конце концов, чревоугодие и спаньё — реликт и атавизм для ублажения плоти.

Меня самую малость насторожило сочетание вульгаризмов, просторечий и набожности.

— Ничего, я все равно хотел осмотреться, — утешил я их.

— И заодно потешить свой первобытный инстинкт. Тут у вас столовой или ресторанчика не имеется — для не особо духовно продвинутых?

Оказалось, что белёсая клякса посреди домов — как раз корчма. Там и полопать, и ночку-другую перекантоваться можно.

— Только туда порядочные люди не заходят. Одни чужаки да бродяги, — чопорно пояснила Мария.

— Положим, не глядя такое не определишь, — добавил Иван извиняющимся тоном, — но в общем да. Те, кто не прижился, а уйти им лениво и некуда: не то что мы или вы сами.

Я едва не сказал супругам, что они слегка обознались — перед ними именно бродяга и аутсайдер, кличку тоже носит соответствующую, — но зачем было обижать таких, по существу, славных людей?

За оградой было по-прежнему малолюдно, но хотя бы кое-кто попадался. Супруги цветущих лет и бесспорной славяно-европейской внешности с благостным до упора видом прогуливались рука об руку. Рядом роилось и играло многочисленное потомство, изредка срывая и нюхая цветочки. Всё имело вид чинный и пристойный. Надо сказать, то были исключительно двуногие: въевшаяся с пелёнок подозрительность не позволяла мне поинтересоваться, как у них тут с собачками и кошечками, не говоря уж о мышах и ящерицах. Да, и мухах с комарами, разумеется. А уж о том, чтобы спросить дорогу к злачному месту…

Располагалось оно вроде и близко, да Райчиновка, по-видимому, обладала чудесными свойствами старого Гродно, где я гостил (гостила?) позапрошлым летом. Она умела «водить» пешехода. В Гродно такое объяснялось холмами, на которых стоял город: вот нужный костёл, монастырь или башня, совсем рядом, а спустишься с горы в низину — как и нет их. Здешняя местность вроде как была ровная, как стол, но корчма то казалась величиной с горчичное зерно, то вырастала в этакое палаццо Сфорца.

После часа такой маеты я достиг, наконец, цели, причём своими силами: когда мой плохо выдрессированный желудок взвыл окончательно и бесповоротно.

Восставшее на зов питейное заведение оказалось не таким расшлёпанным, как выглядело издали. Оно обладало легко узнаваемой формой — песочный куличик за минуту до того, как его слизнёт морской прибой. Крыша просела посередине, словно гангстерская шляпа-борсалино времён моей юности, узкие окна словно убегали с фасада врассыпную, резьба, некогда сплошняком покрывавшая дверное полотно, стёрлась, как королевская печать, которой проштемпелевали сотню смертных приговоров.

Я потянул на себя дверь и вошёл в тихую прохладу.

На первый взгляд здесь было пустынно, словно в брошенном оазисе. Второй улавливал отблески, играющие на отполированной локтями мебели — огромный стол со скамьями, окружённый столами поменьше, словно броненосец канонерками. Третий обнаруживал собственно корчмаря — мужика, чей облик почти полностью зарос бородой, а по бокам обрамлялся лохматыми локонами. Корчмарь наводил блеск на окрестные горизонтальные поверхности охряным лоскутом в чёрную поперечную полоску и бубнил себе под нос — крючковатый, с благородной горбинкой.

Я кашлянул, чтобы обратить на себя его внимание, хотя он факт заметил меня и без того.

— Хозяин, тут не найдётся чего-нибудь на зуб положить и в желудок отправить? — спросил я.

— Такого, чтобы посущественней.