Шизо

Первая её часть вам, собственно, известна. Страдая раздвоением личности, — мальчик видел — чёрта, что послужило причиной, как вы знаете нездорового выплеска словесного поноса со стороны той части населения, кою можно назвать фанатиками от православия…

А теперь вторая часть — неизвестная пока широкой публике…

Единственная выжившая девушка, психически абсолютно, здоровая сказала нам, что тоже видела — «… что-то смолисто чёрное»….

Причём заметьте, — ещё до того, как о самом чёрте, вообще стало известно — и ей, и нам«…»

…

Через неделю популярный блоггер публикует официальное опровержение сенсации и даёт, в частности, туманный намёк на то, по требованию, каких «секретных органов» вынужден был опубликовать опровержение.

Указывает следующее…

Девушка находится в тяжелейшем психозе, вопреки утверждению, что она абсолютно здорова. Мало того девушка не в состоянии говорить с кем бы, то ни было, и временами впадает в кататонию. Поэтому, якобы, «сенсацию о чёрте» можно признать вбросом говна на вентилятор.

__________________________

… Её вывернуло наизнанку.

Как ни старалась она исторгать пищеварительные ферменты беззвучно (желудок пустой — блевать нечем), однако, не удавалось. Звуки — резкие, утробные — раздавались на весь дом. Лились слёзы, кружилась голова, в конце концов, она повалилась на зад, ладонь случайно сунула в лужу крови — ледяную, напомнившую мороженый студень, взвизгнула, вскочила, побежала…

Перед глазами стояла пелена, волосы мешали глядеть вперёд. Нога подвернулась, наткнувшись на тело — Лена снова повалилась, растянулась через порог у выхода во двор, запятнанный красным, голова запрокинулась. Она увидела кого-то до боли знакомого в тумане… Лена взревела. В утренней мгле лежала сестра…

Она замолчала. Впала в ступор. Встала на четвереньки. Проползла через порог. Уселась. Обхватила содранные локти пальцами, сложила руки крест-накрест на груди.

Думала ли она о чём-нибудь?…

Ни о чём.

Люди, словно пёстрые мешки, набитые опилками, расположились горизонтально, по двору, на брусчатке, в почти монохромном мглистом мире. Мёртвые… А она поджав колени к подбородку монотонно раскачиваясь билась головой о дверной косяк. Не видела, не слышала, не чувствовала, пока перед самым носом не возникла чья-то ширинка, застёгиваемая на «болты»…

— Эгей!… Да что же это?!… Я думал, мы всех укокошили!

Она вздрогнула. На самом деле она бы вообще никак не среагировала, если бы подошедший… просто подошёл. Возник. Молча. Пусть и в джинсах заляпанных потемневшей, высохшей кровью, с ножом, упрятанным за ремень. Но она услышала голос. Насмешливый, тонкий, вибрирующий, — местами, срывающийся на хрип и сопровождаемый невидимым облаком тяжёлого трупного смрада. Нет-нет, даже не голос привлёк её, а именно смрад заставил включиться в разрушенный мир — нервно сморгнуть и ощутить к тому же новый рвотный позыв…

— Да ты ж погляди, какая девчушка!… Вот уж поистине сучка Дьявола, шлюха Тьмы!

Жилистая, вонючая тварь, поросшая жёстким, чёрным щетинистым ворсом. С жёлтыми, острыми когтями, сопливым, текучим рылом; — глазами полными тьмы и змеевидным, лысым хвостом, — запрыгнула ей на затылок, раздирая кожу, вырывая клоки волос. Она попыталась сбросить. Но, вцепившись пальцами в это извивающееся, твёрдое, лоснящееся тело — отдёрнула руку, ощутив волну отвращения и тошнотворного смрада…

— А-а-а, обожглась?!… — существо наложило свои горячие ладони ей на глаза и сдавило, так что отодрать их было невозможно. — Хочешь, о — невежественная, фабрика дерьма, — чей ум вряд ли когда-нибудь простирался дальше воздыханий потных кумиров из телевизора, — чьи желания всегда были примитивны, нисходя до фетиша хрустящих банкнот, — чей напыщенный невинно розовый зад требовал подтираться салфеткой с запахом огуречного экстракта, — я скажу тебе, и покажу, кто ты есть, о сосуд с червями!?…

… Он окунул её в море огня, швырнул в самое пекло, растворившее кожу, слизавшее мышцы с костей. Она вдруг увидела себя белым скелетом в текущей, густой лаве покрывшей мир от горизонта до горизонта.

… Её сжирали черви, она и сама была червём в чёрной земле, в гниющем трупе, в коровьей лепёшке. Её рвали, распиливали и расчленяли на куски. Иногда нужно было снять с головы скальп, и его отделяли медленно, осторожно, остро заточенным лезвием — чёрные, крякающие тени без лиц, с размытыми, подобно кляксе, неровными очертаниями, а потом поджаривали на огне и скармливали двухголовым гиенам…

… Она чувствовала боль каждого из убитых в этом доме по очереди. Она пережила страдания сестры — Светы — первый момент, когда нож вошёл под лопатку, и все последующие, когда спина, покрываемая мощными ударами — быстро превращалась в решето. Она познала, как это ползти по полу, волоча за собой неподвижные ноги и перебитый крестец. Её били в живот, в печень, — множество раз. Она падала с лестницы, ломая кости, и выла раненым шакалом…

Сознание замкнулось, оказалось в ловушке. Многократно её пропускали через круг страданий, из которого не было выхода.