Шизо

Последнее Света проорала уже вбежав в дом. Внутри даже вырубили «колбасню». И правильно — барабанные перепонки начали болеть ещё метров за двадцать от крыльца — в них словно тыкали иголкой, раздирали, пытаясь прорвать.

Когда за ней следом вошёл он, ему немедленно всучили стакан с зеленоватой жидкостью. В нос ударил резкий запах спирта. А вместе с ним чарующие испарения потных тел, вперемежку с запахами — лосьонов, духов, кремов. На них наслаивались ароматы сопревшей еды; — салатов, бутербродов, рыбы. А сквозь, прорывалось нечто едва уловимое, но пьянящее и очень человеческое. Ага, семенная жидкость…

Пей! — проорали ему.

Громче прочих орала грудастая миловидная «пышка», протискиваясь сквозь ряды парней с мутными взглядами. Позади них стол ломился от пустых, — едва начатых, но забытых; — полных открытых, и полных неоткрытых лежащих, на боку — бутылок. Шестирожковая, слишком яркая для Другого, люстра освещала «поле боя». Тут был и Санта-Клаус только без бороды и с раскрасневшимся лицом, в правой руке он сжимал бутылку шампанского, левой же прижимал к себе худенькую, хрупкую девушку в чёрном платье, пожалуй, опрометчиво подобранном по длине — существенно выше колен. А ещё у неё сползла бретелька, но она, словно не замечала, продолжая молоть языком, что-то к чему парень в костюме Санта-Клауса надетом на голое тело был глух и безучастен.

— Пей!… — проорали вторично и смех, раздавшийся затем, превратился в гул. Голова закружилась, и он начал пить жидкость, которая попеременно казалась ему то сладкой, то горькой, а то и совсем безвкусной. Кто-то схватил его за щёки, когда он отнёс от губ пустой стакан, потрепал, посюсюкал, но он уже не видел и почти не ощущал. Мир стал расплывчатым месивом вязких, дёрганых структур, превратился в кофейную гущу, и ушёл из-под ног…

… Он стоял у входа в церковь…

— Ну что, сука!? Войдёшь ты туда или нет?! Осквернишь присутствием своим и мыслишками богохульными Божий Храм?! Нет, ты не понял… Ты должен осквернить! Обязан! Почему?! Да потому, хотя бы, что тебе хочется…

… В левой височной доле у него растет злокачественная опухоль, по размерам приближающаяся к грецкому ореху в скорлупке…

— … Да нет же, что это я, в самом деле?! О каком таком Боге?! Ты лучше меня должен знать, что или кто верит в Бога! Слабовольные, тупые, напрочь лишённые критического мышления людишки! Мясные куски! Рабы Божьи! Ха! Ну, зачем, зачем создавать себе Господина и Хозяина, вы же свободные люди, а не овцы, коим пастух нужен!? Христианство — религия варваров! Помнишь категорический императив Канта?! Ох, ты бля, о чём это я!? Ты ж ни хера таких умных слов не слышал никогда?! Почему нельзя убивать людей — те же животные ведь?! Резать их, потрошить где угодно, вот в церкви хотя бы?! Так вот, эти самые сторонники категорического императива ответят тебе просто — а нельзя, сука, потому что нельзя, и всё тут!… Тебе это надо?! А Бог тоже — есть он и всё, фактов не надо!… Умных, по-настоящему, такой ответ не устраивает!…

… Бес скакал с ветки на ветку. Чёрный, красноглазый, хохочущий, он швырял в людей собственные испражнения. Один серо-зелёный полужидкий шарик хлюпнул и растёкся по плеши старикана с лицом землистого цвета, потёк по лбу, просочился сквозь густые брови, капнул на редкие ресницы, и побежал гнойной слезой по щеке. Только ни старик, ни остальные почему-то ничего не чувствовали, даже если зловонные куски попадали прямо в лицо — оплывали, растекались. Люди шли дальше, а бес — мохнатый, ушастый, с огромным эрегированным членом корчил гримасы, топал по лужам кривыми, паукообразными конечностями и научал, научал…

… Со стороны — румяной старушке в белом платочке, пожилому мужчине в старом пальто, матери и маленькому сыну, идущим в церковь, обдолбаному эмо-задроту в джинсах в обтяжку на тощие ножки, — виделась одна и та же картина, только каждый объяснял происходящее немного по-своему…

… Стоял парень. Сгорбившись. Куртка на распашку, мятая, хотя модная, дорогая в красно-зелёную вертикальную полоску. Джинсы, цветом имитировали ржавчину, тоже — ничего, правда, в грязевых подтёках. Рубашка выбивалась из штанов, снизу двух пуговиц не хватало, так что были видны трусы… тоже что-то фирменное. Волосы всклокочены, давно не мыты, — сальные и усыпаны перхотью. Под глазами синели мешки, лицо болезненно белое, губы слишком красные, а левый глаз вообще сотрясал нервный тик. Движения судорожные, местами, казались, развязными. Парень глядел исподлобья, размахивал руками, жестикулировал, и говорил хриплым голосом что-то про религию, варваров, какие-то императивы и Бога… Говорил грубо, утробно, выцеживая каждое слово, и скаля зубы, иногда слишком быстро говорил, но сипло, почти сползая на шёпот…