Шмяк. Хлюп. С-с-с-с-с-с…

За свою жизнь я просмотрел немало фильмов, пообщался с самыми разными людьми, слушал самую разную экспериментальную музыку. Я клянусь, губы человека на такое не способны. Что-то противно хихикало там, за железной дверью. Снова шмякнуло о дверь. И начало давить на неё, втирать то, что шмякало, в дверь. И хихикать. В голову полезли догадки, какими должны быть губы и рот, чтобы звук был таким? Я понял — шмякало не ОНО, шмякало что-то, что ОНО бросало в дверь. Теперь ОНО втирало это в дверь и шмякало. Хихикало. Делало паузу, чтобы хлюпать и шипеть. А я слушал. Что я мог ещё сделать?

Потом, может быть, спустя полчаса, я не знаю, ОНО запело. Вернее, замычало. Знаете, когда люди наигрывают мелодию. Мммм-мммм-ммммуууыыы. Глупо, верно. Мелодию я не знал. Но ОНО, видимо, ею наслаждалось. Хлюпов и шмяков не было, но хихиканье осталось. Оно было аранжировкой, будто их было двое. Но ОНО было одно. Я бы услышал звуки ходьбы или лифта. ОНО должно быть одно! В голову пролезла ещё одна догадка — а вдруг у него два рта?

У меня потекли слёзы. Я стоял на полусогнутых уставших ногах и тихо плакал. В голову пришла идея. Закричать, разбудить соседей, всех! Чтобы были люди, чтобы ОНО ушло.

Из-за плача я громко выдохнул. Мычание прекратилось. Стало тихо. Я ждал. Хлюпа, шмяканья, хохота… неважно. Тишина. Я прождал ровно пятнадцать минут — считал в голове до 900. Медленно, с паузами. Я сел на пол прямо у своей двери, ключи висели в замке. Тишина бальзамом накрывала голову. Я мог дышать, мог расслабить ноги. Мог тоненько плакать от радости и страха одновременно. ОНО ушло. Пусть я не слышал его удаляющихся шагов или шума лифта, ОНО молчало. А значит, ушло. Спустя ещё минут десять я уже начал придумывать объяснения ситуации, считая её чей-то злой и очень хитрой проделкой. Первоклассным розыгрышем. Шуткой над запозднившимся парнем.

На ум пришла тоненькая мелодия. Будто ребенок поёт в тишине. Нежный ангельский голос, как маяк во мраке. Сразу представил мальчика в тёмном лесу, бредущего по тропинке и поющего тонким голосом старинную песенку. А из чащи на него смотрят страшные твари. И песня — единственная надежда паренька. Странно, что это за песня? Я сидел на кафельном полу коридора и слушал. Я стёр слёзы с лица и взъерошил волосы. Задел своё правое ухо. Ангельское пение дёрнулось. Я слышал это не в голове. Это ОНО пело за дверью. Я замер. И оно, подтверждая мою догадку, захихикало. Пел маленький мальчик. Что-то мычало. Оно хихикало. Шмяк. Хлюп. Шипение. Мычание. Хохот. Мальчик.

Я отключился.

Утром меня разбудил отец из молодой семьи, провожая свою дочку в садик. Он подумал, что я потерял сознание, возвращаясь с покурки. Соседи в курсе моей привычки. Я не разубеждал его. Я молча вошёл к себе, выключил телевизор. Приготовил завтрак, помылся. Написал дяде и тёте, что приеду в гости на 3-4 дня до приезда родителей. Они удивились, но согласились. Я оделся, собрал вещи и пошёл на площадку. Звуков не было. Площадка с лифтами была чиста. Ничего, что напомнило бы мне о прошлом вечере. Выйдя на улицу, я улыбнулся летнему дню. Подростки, мамы с детьми, старики. Люди.

На лавочке рядом с подъездом сидела консьержка. Я поздоровался. Она улыбнулась. Мы заговорили. Я её неплохо знаю.

— Ой, а ты тоже уезжаешь? В последние дни весь подъезд как на иголках. Все куда-то поразъезжались. Скоро одна останусь. С этим. Не приведи Господь, — сказала она и перекрестилась.

— С каким это «этим»? — удивился я.

— Ну, знаешь, по ночам бродит, у меня кошмары от него. Шмяк. Бум. Хлюп. То запоёт. То мычит. Никакого покоя. Всё до гробу довести хочет.

Меня вырвало в урну рядом.