Мне велели не упоминать никаких брендов, ни одного. Без самой крайней необходимости, разумеется. Если я иду по улице в плаще и в шляпе, в брюках и ботинках, то следует позабыть, какой фирмы на мне плащ, какой – шляпа (хотя голова у меня, буквально, забита названиями шляпных производителей, я знаю их сотни…), это будет только мешать, говорят мне. Я, хоть и сомневаюсь, но не спорю: у меня привычка – никогда не спорить. Что с нами со всеми станет, если мы заведем обыкновение спорить по пустякам!
16 мин, 9 сек 15844
Во мне толпятся многие языки, я же пока выбрал этот – уверен, что не прогадаю. Опять таки и язык аборигенов слишком похож на мой! Немаловажное обстоятельство!
Но чужие языки могут выплеснуться из меня. Внезапно, неудержимо; я буду кричать, метаться, сбивающийся мой голос окажется подхвачен порывами осеннего ветра, я буду разоблачен, низвержен, все воочию убедятся в моей враждебности – и тогда мне каюк, разумеется! Нет, надо следить за собой, надо сдерживаться, отстраняться! Пока у меня еще остались силы. А остались у меня еще силы?
Новая моя квартирная хозяйка велела мне не высовываться в форточку. Как будто я часто высовываюсь! Хотя, когда она ушла, нарочно высунулся. Оказалось – интересно: новое ощущение. Высоты я, конечно, боюсь, но меня долго тренировали, и я могу преодолевать страх – это здорово помогает.
Она будто знала заранее. Это я о квартирной хозяйке.
Я умею преодолевать многие страхи, даже страх разоблачения. Я приучил себя к тому, что меня могут разоблачить в любую минуту. Внезапно, без видимой причины.
Тележная! Проклятая Тележная улица! С таким наименованием улицам жить вообще нельзя. Зато Невский неподалеку. Он словно выскакивает из-под ног или, наоборот, бросается под ноги. Будто собачонка, с лаем. Такие вот у вас проспекты!
Причины всегда невидимы.
Во мне долго набухало новое слово.
– Я теперь точно знаю: вся проблема в дешифровщиках, нет приличных дешифровщиков, – сказал я. – Можете вообразить: ни одного!
– Что? – вздрогнула женщина.
Тут и я несколько опомнился. Взял тон ниже. Ниже и глуше.
Не такой, как у заговорщика. Скорее, как у сетующего.
– Шифровщики-то остались, – подтвердил я. – Отчасти и я сам – шифровщик. Но ведь сообщение нужно потом кому-то и распознать…
– Рыбу по-польски брать станете? – переспросила она.
– Долго готовится?
– Двадцать минут! – тут уж она окончательно сделалась официанткой. Можно было даже не сомневаться.
– Если двадцать минут, возьму, пожалуй. Можно подумать, я не найду двадцати минут для вашей рыбы по-польски.
– Пойду, скажу на кухне.
– Да, именно так все и передайте!
Она ушла. Пожалуй, несколько поспешнее, чем можно было предполагать.
Мы так и не поняли друг друга.
Мы часто не понимаем друг друга.
Тем лучше! Если уж мы еще станем понимать каждого, так тогда и вовсе хоть в петлю лезь! Разумеется, лучше жить, не понимая. В том мое глубокое убеждение.
Одно из многих.
Зато оно глубже всех ваших убеждений. В том числе, и самых глубоких.
Возможно, мой прежний акцент все-таки сохранился.
Иногда молчание мое громче моих речей. Не говоря уж о вздохах. И иных выходках.
Третьего дня я был в Берлине. Рядом с Цоологишергартен ел у молодого, скуластого, улыбчивого китайца из ларька китайскую вермишель, жаренную с овощами и мясом. Вермишель была в бумажном стакане, и к ней придавался нестерпимо жгучий соус. Соус был нестерпим, но я терпел. Заливал раскаленную утробу ледяным пивом из бутылки. Так и спасался.
Там я был спокойнее, чем здесь.
Хотя не могу сказать, что мне ничто не угрожало.
Берлин холоден.
Земля под Берлином тверда и безжалостна. Землю, вроде берлинской, и поискать – так не сыщешь!
Опасность есть везде. Она в тебе самом, она в воздухе и в воде. Она в пиве и в китайской вермишели, она и в самом китайце, эту вермишель продающем. Опасность как птица: летает туда и сюда. И еще опасность как ветер. Впрочем, скорее, она как ветер и птица одновременно.
Тиргартен же исхожен вдоль и поперек, я его давно не люблю.
Гадок Тиргартен.
На Александерплатц меня вытошнило всем тем, съеденным у Цоологишергартен. Жгучим, китайским. Желудок всегда прав. Мозг значительно реже.
Квартирную хозяйку я постарался побыстрее спровадить.
Для чего ей было говорить мне о форточках?
Прежде я носил в себе один трагизм несмыкания. Несмыкания с миром и млекопитающими. Это много, очень много, того просто пока никто не осознает. Теперь же меня все чаще посещает отчаяние возможной уловленности. Она же еще требует осмысления.
Без квартирной хозяйки я сделался великолепен. Будто бриллиант, великолепен. Бриллиантам всегда мешают квартирные хозяйки. Они так поступают нарочно. Возможно, сами воображают себя бриллиантами. Но они не бриллианты!
Мне принесли рыбу. Ту самую, по-польски. Я почти сразу пожалел об этом. Мог ли я думать прежде, что когда-нибудь пожалею о заказанной рыбе? Это, по меньшей мере, странно!
Не люблю странного.
Но чужие языки могут выплеснуться из меня. Внезапно, неудержимо; я буду кричать, метаться, сбивающийся мой голос окажется подхвачен порывами осеннего ветра, я буду разоблачен, низвержен, все воочию убедятся в моей враждебности – и тогда мне каюк, разумеется! Нет, надо следить за собой, надо сдерживаться, отстраняться! Пока у меня еще остались силы. А остались у меня еще силы?
Новая моя квартирная хозяйка велела мне не высовываться в форточку. Как будто я часто высовываюсь! Хотя, когда она ушла, нарочно высунулся. Оказалось – интересно: новое ощущение. Высоты я, конечно, боюсь, но меня долго тренировали, и я могу преодолевать страх – это здорово помогает.
Она будто знала заранее. Это я о квартирной хозяйке.
Я умею преодолевать многие страхи, даже страх разоблачения. Я приучил себя к тому, что меня могут разоблачить в любую минуту. Внезапно, без видимой причины.
Тележная! Проклятая Тележная улица! С таким наименованием улицам жить вообще нельзя. Зато Невский неподалеку. Он словно выскакивает из-под ног или, наоборот, бросается под ноги. Будто собачонка, с лаем. Такие вот у вас проспекты!
Причины всегда невидимы.
Во мне долго набухало новое слово.
– Я теперь точно знаю: вся проблема в дешифровщиках, нет приличных дешифровщиков, – сказал я. – Можете вообразить: ни одного!
– Что? – вздрогнула женщина.
Тут и я несколько опомнился. Взял тон ниже. Ниже и глуше.
Не такой, как у заговорщика. Скорее, как у сетующего.
– Шифровщики-то остались, – подтвердил я. – Отчасти и я сам – шифровщик. Но ведь сообщение нужно потом кому-то и распознать…
– Рыбу по-польски брать станете? – переспросила она.
– Долго готовится?
– Двадцать минут! – тут уж она окончательно сделалась официанткой. Можно было даже не сомневаться.
– Если двадцать минут, возьму, пожалуй. Можно подумать, я не найду двадцати минут для вашей рыбы по-польски.
– Пойду, скажу на кухне.
– Да, именно так все и передайте!
Она ушла. Пожалуй, несколько поспешнее, чем можно было предполагать.
Мы так и не поняли друг друга.
Мы часто не понимаем друг друга.
Тем лучше! Если уж мы еще станем понимать каждого, так тогда и вовсе хоть в петлю лезь! Разумеется, лучше жить, не понимая. В том мое глубокое убеждение.
Одно из многих.
Зато оно глубже всех ваших убеждений. В том числе, и самых глубоких.
Возможно, мой прежний акцент все-таки сохранился.
Иногда молчание мое громче моих речей. Не говоря уж о вздохах. И иных выходках.
Третьего дня я был в Берлине. Рядом с Цоологишергартен ел у молодого, скуластого, улыбчивого китайца из ларька китайскую вермишель, жаренную с овощами и мясом. Вермишель была в бумажном стакане, и к ней придавался нестерпимо жгучий соус. Соус был нестерпим, но я терпел. Заливал раскаленную утробу ледяным пивом из бутылки. Так и спасался.
Там я был спокойнее, чем здесь.
Хотя не могу сказать, что мне ничто не угрожало.
Берлин холоден.
Земля под Берлином тверда и безжалостна. Землю, вроде берлинской, и поискать – так не сыщешь!
Опасность есть везде. Она в тебе самом, она в воздухе и в воде. Она в пиве и в китайской вермишели, она и в самом китайце, эту вермишель продающем. Опасность как птица: летает туда и сюда. И еще опасность как ветер. Впрочем, скорее, она как ветер и птица одновременно.
Тиргартен же исхожен вдоль и поперек, я его давно не люблю.
Гадок Тиргартен.
На Александерплатц меня вытошнило всем тем, съеденным у Цоологишергартен. Жгучим, китайским. Желудок всегда прав. Мозг значительно реже.
Квартирную хозяйку я постарался побыстрее спровадить.
Для чего ей было говорить мне о форточках?
Прежде я носил в себе один трагизм несмыкания. Несмыкания с миром и млекопитающими. Это много, очень много, того просто пока никто не осознает. Теперь же меня все чаще посещает отчаяние возможной уловленности. Она же еще требует осмысления.
Без квартирной хозяйки я сделался великолепен. Будто бриллиант, великолепен. Бриллиантам всегда мешают квартирные хозяйки. Они так поступают нарочно. Возможно, сами воображают себя бриллиантами. Но они не бриллианты!
Мне принесли рыбу. Ту самую, по-польски. Я почти сразу пожалел об этом. Мог ли я думать прежде, что когда-нибудь пожалею о заказанной рыбе? Это, по меньшей мере, странно!
Не люблю странного.
Страница 1 из 5
