Сикхарт

Обеты умирают вместе с теми, кто их дает, стоит одному поколению сменить другое. Только наивные романтики и бродячие трубадуры верят в ту святую верность, что навечно связывает семьи господина и его вассалов. Но ни один из нас не был ни мечтателем, ни трубадуром. Впрочем, Олаф, кажется, умел слагать баллады, а я сам неплохо играл на флейте, приманивая чарующими звуками светлячков на привалах. Помню, как часто мне доставалось за это от Левого генерала лорда Освальда, нашего сюзерена. Не знаю, по его ли случайно оброненному слову ко мне, потомственному дворянину и рыцарю, прицепилась обидная кличка «пастух», или, может, кто-то еще из тех моих спутников, кого моя ночная игра вырвала из сна, с досады заклеймил меня им, но всякий раз слыша оклик «Эй, пастух!», я невольно вздрагивал, пытаясь подавить какое-то противно-скользкое чувство, которое как змея в траве пряталось в глубине моей души. Отвечать и ввязываться в ссоры, вызывая на себя гнев товарищей и высокомерную немилость сюзерена, мне претило.

Многие из тех, кто так называл меня, сами были происхождения незнатного, как, впрочем, большинство людей милорда Освальда. Каждый из них следовал за ним по своей причине: кто-то здесь был из-за денег, кто-то из-за положения в обществе (все-таки, наш сюзерен был дальнем родственником короля, и многие надеялись с его помощью пробраться ко двору Его Величества), кто-то из-за славы (ведь в свои 20 с небольшим Освальд сумел уже успел стать первым мечом королевства). Я же… о, у меня была самая заурядная и самая возвышенная причина из всех возможных, — женщина. Леди Сорвенна. Лик, который я видел всего лишь раз на празднестве в честь именин короля и который теперь стал огненным оттиском на моем сердце. Но мне никогда особенно не везло в делах любовных. Моя прекрасная леди принадлежала другому мужчине, а мой сюзерен разделял мои нежные чувства к ней, так что даже при самом удачном раскладе карт судьбы я оставался ни с чем. И все же, когда Освальд объявил, что он собирается вторгнуться в замок Раниндейла, где со своим мужем обитало прекрасное видение из моих ночных кошмаров, я без колебаний последовал за ним в стремлении хотя бы еще раз взглянуть на ту, что вызывала во мне звенящую тоску и небесное счастье.

Освальд был человеком дела, поэтому в отличие от меня самого, предпочитал не придаваться бесполезным грезам и просыпаться каждое утро с мыслью о том, что именно сейчас, когда я открою глаза, передо мной предстанет самый страшный кошмар, из всех, мной когда-либо виденных, — реальность. Освальд предпочитал реальность грезам, а если уж ему и доводилось грезить о чем-то, то неукротимая его натура никак не соглашалась довольствоваться одними мечтами и со всей страстью деятельного человека стремилась воплотить эти мечты в жизнь, и как можно скорее. Поэтому узнав о том, что леди Сорвенна томится в плену замужества в высоком замке Раниндейла, что расположен неподалеку от брошенной Башни Колдунов, он тут же собрал отряд и бросился ее спасать, не потрудившись даже спросить у леди, ждет ли она его и хочет ли избавиться от мужа.

Мы пустились в путь поздним вечером и передвигались тихо, стараясь производить как можно меньше шума. Небольшой отряд, человек в десять, мы могли рассчитывать только на внезапное и стремительное вторжение и такой же отход с прекрасной леди в качестве трофея. Мне этот план сразу не понравился, ибо от него за добрых полмили веяло безумием. Но господин был непреклонен, как всегда, и мне ничего не оставалось, как забыть о доводах рассудка и постараться выжить и спасти и прекрасную леди, и своего буйного сюзерена от того, что ждало их в Раниндейле.