Сикхарт

Ночь была негостеприимно темной и глухой. Огромный купол неба над нами был словно покрыт едким черным дымом, из-за которого едва пробивалось бледное и чуть дрожащее сияние луны. Сами звуки, коих было немного: редкий крик полуночной птицы, тоскливо зовущей того, кто никогда уже не откликнется, тонкий, натянутый, как струна, звон упряжи, почти призрачное дыхание лошадей, да потрескивание факела в руках Олафа, — казались потусторонними, доносящимися до нас из другого мира, о котором нам ничего не известно. Когда мы пересекали перекресток, факел вспыхнул особенно ярко, выхватывая из тьмы огромный темный силуэт, громаду, возвышавшуюся перед нами на горизонте — Башню Колдунов. Это древнее зловещее строение щерилось на нас несколькими рядами лестниц-зубов, словно надсмехаясь над дерзкими людишками, собравшимися потревожить его вековой покой, охраняемый мириадами душ мертвых колдунов. Олаф хмыкнул, и я краем глаза заметил, как его пальцы сложились в знак, отгоняющий демонов. Неожиданно, что ни говори! Олаф никогда не был суеверным, напротив, он жестоко высмеивал Вельта, когда тот шарахался от черных кошек, а потом за костром рассказывал всем о том, что именно в этих тварей чаще всего вселяются злые духи. Черные кошки, как говорил Вельт, от рождения слепы и им нужны глаза человека, чтобы обрести зрение, поэтому в полнолуние, когда их сила достигает своего предела, кошки выходят на охоту за людьми. Они путешествуют стаей, настигая одинокого путника, они с удивительной силой опрокидывают его навзничь и выгрызают его зрачки, оставляя только пустые глазницы. Мне всегда становилось не по себе от рассказа Вельта. И дело было не столько в том, что он говорил, сколько в том, как он вел рассказ. В такие минуты он сам казался диким оборотнем: его длинная грива спутанных черных волос развивалась, в глазах метались отблески рыжего пламени от костра, а по узловатым пальцам скользили тени, делая их похожими на когти. Невольно поверишь и в оборотней-кошек, глядя на такое. Он говорил о том, что стая не останавливалась на этом. Обретя человечье зрение, кошки хотели большего — они жаждали чувствовать, как человек и думать, как человек, а для этого им нужно было человеческое сердце и мозг. На этом моменте обычно приходил Олаф, и усмехаясь в усы, бросал нам какую-то небрежно-грубую шутку, которую мои недалекие собратья по оружию заглатывали, как рыба наживку, и только у меня все еще что-то напряженно звенело внутри, отзываясь на каждый шорох и тень.

Я повернулся к Олафу, оглядев его могучую фигуру.

— Скажи мне, Олаф, что за история у этой Башни? — спросил я, подъезжая к нему и приноравливая ход своего жеребца к его гнедому мерину.

— То долго сказывать… — протянул он, — но ежели по сути, то был здесь раньше колдовской Орден. Со всей округи к здешним колдунам ходили за подмогой. Ну у кого там дитятко заболело, или в хозяйстве бес завелся, — поля жжет, ясное дело — к колдуну. Так вот и было, пока не случилось несчастье — у тамошнего старшего колдуна был сын — жутко до знаний охоч. Так вот он когда ихние книжки учил, до того доучился, что впустил в мир жутких тварей — говорят, какие-то ворота там открыл, они и повылазили все. Ну и колдуны из ордена все полегли в борьбе с чудищами, а последние из них ритуалом каким-то врата эти самые и закрыли.

Дальше ехали в молчании. Только меня неотступно, как тень, преследовала мысль о том, что будет, если Врата снова откроются. Ведь теперь у нас не осталось ни одного колдуна, который смог бы защитить людей от нездешнего зла, — все они канули в небытие вместе с этой величественной, полуразрушенной башней, что так притягивала меня. Я с удивлением отметил, что всюду, куда бы я ни посмотрел, мой взгляд неизменно сталкивался с ее мрачными и довлеющими очертаниями, а она словно знала об этом, и усмехалась, приговаривая «Некуда тебе от меня бежать, Грендель, некуда».

До самого замка мы добрались уже далеко за полночь, когда ночная тьма и тишь полностью вступили в свои права. Освальд велел потушить все факелы еще на повороте к замку. Я тогда прощально оглянулся на Башню и не без некоторого злорадства подумал, что теперь ее призрак не будет мучить меня своими неразгаданными тайнами.

Мой сюзерен шел впереди нас, осторожно ведя свою пегую лошадь под уздцы. Лошадь его ступала по влажной от росы траве медленно и неторопливо, плавно, как призрак, и он сам казался проводником из этого мира в мир иной. Он приказал нам остановиться и ждать его у восточной глухой стены замка, пока они с Левым генералом и еще несколькими людьми отправятся за леди. Я спешился и с должным почтением забрал поводья его лошади.