Сикхарт

Я решил не раскрывать то, что открылось мне, и проследить за Сикхартом, пока мы идем к Башне. Погода стремительно портилась, и скоро к порывам ветра, трепавшим золотистые волосы Сикхарта, как военный штандарт, добавился дождь, неприятно царапавший голую кожу моих рук. Леди Сорвенна спала, убаюканная мерным ходом лошади, и глядя на нее я вспомнил о доме.

Путь от Раниндейла к Башне Колдунов занял около получаса, но отнял у нас сил больше, чем самая длинная из дорог. Тьма сгущалась с каждым нашим шагом, а от озера у подножия Башни поднимался темно-серый туман. Этот плотный, почти непроницаемый туман был похож на серую реку, живым потоком движущуюся нам на встречу. Где-то на середине пути он настиг нас, и все вокруг потонуло в непроглядной мгле. Только Башня в своем горделивом могуществе возвышалась над нами, как последнее пристанище наших душ. Мы не видели друг друга, поэтому Олаф с Вельтом принялись перекрикиваться, чтобы не потеряться, а Освальд положил свою тяжелую руку мне на плечо. Вскоре разговаривать стало тяжело — туман был настолько густым, а воздух настолько влажным, что, казалось, его можно было пить, как воду. То тут, то там мне мерещились голоса. Они звали меня по имени «Грееээээнидель!», «Грееэээндель!» протяжно и тоскливо.

Неожиданно громкий вопль женщины прорезал воздух. Он донесся отчетливо откуда-то справа от меня, и я направил лошадь в ту сторону. Освальд, ехавший рядом со мной, попытался остановить меня, окликнув. Но я по внезапному наитию скинул его руку со своего плеча и бросился вперед, на голос.

Туман немного отступил, словно нарочно позволяя мне увидеть одетую в лохмотья старуху, склонившуюся над замшелой могильной плитой и горько рыдавшую. Лица ее я разглядеть не мог, — только старые потрепанные одежды, некогда бывшие красивым платьем, от которого теперь почти ничего не осталось, и костлявые пальцы цвета воска, безутешно гладившие могилу. Повинуясь неясному зову, я спросил:

— О ком ты плачешь?

Она начала медленно разворачиваться ко мне и страшное чувство узнавания поразило меня. Передо мной была леди Сорвенна собственной персоной.

— О себе, — тихо произнесла она скрипучим и злым тоном.

Потом неожиданно силы вернулись к ее голосу и он зазвучал также как голос моей любимой:

— Согрей же меня, отдай мне твою жизнь!

Мне хотелось помочь ей, спрыгнуть с коня, обнять ее, отогреть, расколдовать… Но разумная часть моей души воспротивилась этому. Я ударил лошадь в бока, направляя ее прочь отсюда, подальше от этого кошмарного призрака моей любви, возвращаясь к своим живым спутникам. Один лишь раз я позволил себе обернуться — на безымянной могиле лежала фарфоровая кукла в старом отрепье.

Я догнал Освальда у самой кромки тумана, когда огромная тень башни уже накрывала нас. Дождь кончился и ветер стих. Облака полностью оголили небо и теперь оно было золотисто-зеленоватым с свете огромной луны. Ее небесный глаз строго и сурово смотрел на нас, но ее взгляд странным образом успокоил меня. Этот свет придал эпизоду с женщиной оттенок сна, и я легко позволил ему убедить себя в том, что этого не было.

— Леди Сорвенна с вами, милорд? — спросил я.

— Да, да, — ответил Освальд, покачав на руках ее хрупкую фигурку. Голос его звучал бодро, так, как и должен звучать голос человека, привыкшего не замечать опасности.

— Что ж, Сикхарт, проведите нас в Озерную страну.

Сикхарт медленно качнул рукой над водами озера, разгоняя волны. Этот жест мне напомнил о том чудовище-проводнике Сикхарта, что так напугала меня, об Альве. И словно откликнувшись на мой призыв, чудовище вынырнуло из воды, окатив нас всех холодным потоком, и направилось к башне, прямо к открывшимся с диким скрипом навстречу нам дверям.

— Добро пожаловать, — безучастно произнес Сикхарт, и медленно последовал за Альвой. Мы спешились и осторожно ступили на зыбкую водную гладь.

Потревоженные волны озера постепенно улеглись и ловили серебряный свет луны в небе. Мы шли по водам озера, и они были тверже камня. Башня приближалась, и я всей кожей чувствовал ее нетерпение. Наконец, мы прошли через ворота внутрь.

Просторная комната с высокими черными арочными сводами была гулкой и пустой. Наши шаги смеялись над нами, и им многократно вторило эхо — самый древний житель этого места. Натертый до блеска черный мрамор пола (как только он мог сохраниться в таком состоянии))) ловил наши отражения, которые колыхались как пламя свечей. Я вгляделся в них, и увидел, как все они изменяются.

Чем дальше мы шли, тем меньше становились отражения Олафа и Освальда, Вельта и Бруно. Они сужались и бледнели с каждым шагом. Когда я заметил это впервые, мой взгляд метнулся к знакомым мне людям. Я ожидал и боялся увидеть их искаженными, искореженными чудовищами, такими как Альва. Но этого не случилось.