Синдром Глории

— Эй, — очень спокойно сказал ему Грегор. — Я только что оттуда, понимаешь, друг? Неужели тебе самому приятно без конца говорить о заявлениях, статистике и всей этой бюрократии?

— На ней зиждется вся наша жизнь, — ответил тот с гордостью. У меня закружилась голова, в уши ворвался страшный вой. Мирандер по моему виду определил, что дело плохо, подхватил меня и метнул страшный взгляд на Йозефа (по-моему, так его звали).

— Но как же? — засуетился Йозеф. — На работе для тебя просто нет других тем… Мы же с тобой друзья, так?

— Не путай то, что находится по разные стороны дверей нашего предприятия, — тихим, но каким-то ужасным голосом проговорил Грегор. — Я люблю свою работу только по тем часам, за которые я получаю деньги.

— А, значит, в остальное время ты любишь свою Глорию? — прищурившись, хихикнул Йозеф.

Тут мне ясно представилась огромная комета, вроде той, что на иллюстрации к детской книге про Мумии-тролля. Я закрыла уши руками, потому что поняла, что очередной порции лжи мне не миновать. Я запела про себя «You'll never see me again»… — мне нравилась эта песня. Я смотрела внутрь себя, на полыхающую комету, и знала, что это — ярость Грегора.

— Милая, — Грегор потряс меня за плечи, — просыпайся!

Мы стояли на улице. Было немного холодно; Мирандер застёгивал на мне пальто.

— А где Йозеф? — спросила я потрясённо. Мне казалось, что я — это не я, а «какая-то дрянь, подхваченная смерчем». (Т. Янссон)

— А мы ушли от него, — невозмутимо ответил Мирандер. — Я был о нём лучшего мнения, да и ты, наверное, тоже. Но выяснилось, что он просто завистливый болван. Впрочем, я всегда подозревал это.

— И ты проверял его?

— Да. С того момента, как он здесь работает, — я взяла Грегора под руку, и мы зашагали прочь от дома Йозефа.

— Я должен проверять всех людей, что находятся у меня в подчинении, иначе я не смогу им полностью доверять, — объяснил Грегор. — Там, конечно, есть, есть элемент лжи, но ведь, слава Богу, ты этого не слышишь…

— И не хочу слышать, — подхватила я.

— А о результатах проверки сообщается вышестоящему начальству, — продолжал Грегор. — Но вот проверять своего шефа лучше не нужно. В крайнем случае, делать это очень осторожно.

— А мой отец? — ехидно спросила я. — Ты проверяешь его?

— Твой отец — один из тех людей, которых проверить невозможно. Идеальный руководитель.

И он не врал мне! Это не было лестью, надеждой на карьерный рост!

— Грегор, я давно хочу спросить тебя: не трудно ли тебе всё время говорить мне правду? Ты ни разу не соврал мне за всё время, что мы знаем друг друга.

— Знаешь, Глор, не слишком трудно. Разве возможно врать любимому человеку?

Он помолчал, потом добавил:

— Я где-то слышал, что величайший грех — врать тому, кто верит каждому твоему слову.

Хочется занести сейчас на страницы больше, гораздо больше. Но я слышу на улице чей-то голос. Какой-то мужчина поёт на неизвестном мне языке. Странная песня: есть места, где мотив скачет на двух нотах, а есть и речитативы с каким-то подвыванием. Но песня уж точно не про любовь.

Пока я описывала здесь странного певца, он, по-видимому, куда-то ушёл. Зачем он пел? Может быть, собирал деньги? А может, просто подвыпил? Я никогда этого не узнаю. Грегор проснётся и спросит у меня с неизменным спокойствием: «Который час?», я отвечу. И всё пойдёт по-старому, и я, вероятно, больше никогда не вспомню про странную песню, слышанную раз из окна.

Как, наверное, видно из этих записей, я очень поверхностный человек. К некоторым людям я отношусь равнодушно и не скрываю этого — меньше вероятность, что они когда-нибудь соврут мне. Враги лгут нам очень мало; я почти не ошибусь, если скажу, что они нам вообще не врут. Они говорят прямо, что о нас думают.

Есть у меня одна знакомая, которая зовётся Беатриса. Необыкновенно коммуникабельная и лояльная девушка. О чём бы вы не говорили, всегда поддержит беседу (лучше знать всё понемногу, чем что-то одно досконально). Соглашается даже с самыми крайними вашими мнениями, дополняет их. Глаза у неё большие и круглые, как у котёнка; она так умильно вас слушает, как будто никого больше нет на свете, кроме вас.

Но едва с ней познакомилась я, миф о её непоколебимой (unbreakable!) коммуникабельности грозился быть разрушенным в одночасье. Я завела разговор об одном писателе, которого мало кто хвалил. Его постмодернистские повести понимали только такие же хулиганы, как и он сам. Я была уверена, что Беатриса терпеть не может этого писателя. Впервые я ждала лжи от кого-то.

— А мне так понравилось… Классно! — закончила я свою хвалебную речь и выжидающе посмотрела на Беатрису.

— Э-э… Я, правда, совсем мало читала эти повести, но там присутствует какая-то странная… красота. И витиеватость. Я словно унеслась в другой мир, -начала было Беатриса. Я свалилась со стула от удушливого кашля и поняла в ту же секунду, что не ожидала такого эффекта ни я, ни моя бедная собеседница.

— Ты мне врёшь, — прохрипела я. Беатриса бросилась помогать мне подняться.