Несколько минут назад я спокойно и с привычным чувством обыденности наводила порядок в своём письменном столе; чихала от пыли, поднимавшейся из его ящиков; меланхолично сгребала обрывки каких-то старых тетрадей и дневников. Но этот мирный процесс нарушился очень скоро…
81 мин, 49 сек 18954
— Я прекрасно это знаю. Я имею в виду абсолютную свободу. Тебе можно будет всё.
Мелинда с улыбкой наблюдала моё замешательство.
— И последнее, — прибавила она. — Тебя очень скоро исследуют лучшие медики мира. Мы должны знать о твоём синдроме как можно больше. Работа Алистера Лингера хороша всем, кроме одного: не даётся научного определения причины возникновения синдрома. Если мы узнаем причину, то сможем повернуть её перед общественностью так, чтобы ещё больше всех испугать.
— И когда меня будут исследовать?
— Завтра утром, — сказала Мелинда куда-то в воздух. — Приехали, до свидания.
Дверь автобуса открылась. Я вышла и обнаружила себя перед собственным домом.
— Ты не обижаешься, что не посмотрела импрессионистские иконы? — крикнула мне Мелинда из автобуса.
— На правах «маленькой Мессии» я повешу их у себя в комнате, — гордо ответила я. Мелинда одобрительно кивнула и помахала мне рукой.
(через большой промежуток времени)
И теперь мне можно всё.
Я могу устраивать беспорядки. Я могу убивать. Я могу присваивать имущество, деньги, людей, а главное — могу и не делать всего вышеперечисленного.
Я выхожу на балкон и опираюсь руками на беломраморный барьерчик. Стараюсь не дрожать от мартовского ветра. Я чувствую, как похолодевшая кровь откатывается от головы. Небо плоское, смотреть на него неинтересно, но я привыкла. Я знаю, что внизу, подо мной, стоят несколько тысяч человек, что они замёрзли даже больше, чем я, что они ехали тысячи километров со всех концов света только затем, чтобы увидеть меня.
Так, сосредоточились. Молчат и не шевелятся. Я поднимаю руки, закрываю глаза и громко говорю:
— Люди, скажите, кто я?
Толпа подаётся вперёд. Меня накрывает обволакивающий гул:
— Мессия Глория! Мессия Глория!…
Испуганные, сомневающиеся, фанатично преданные их лица обращены на меня. Я опускаю руки и слегка улыбаюсь, зная, что сейчас начнут фотографировать. Войдя в амплуа «маленькой Мессии», я сразу же установила лимит: не более восьмидесяти фотографий за один мой выход. Кто не успел, тот опоздал. Внимательные службы безопасности считают вспышки и подают сигнал, когда лимит исчерпан.
Бурные, продолжительные аплодисменты, от которых я на первых порах падала в обморок.
Потом луч прожектора откуда-то сверху случайным образом выбирает из толпы двух человек. Их на платформе поднимают ко мне на балкон. На этот раз счастливчики — пожилая женщина в дорогом сером пальто и мужчина лет сорока с лишним, в джинсах и кожаной куртке. У него странные глаза: то серые, то почти чёрные, то ярко-голубые. Я решаю сначала поговорить с женщиной.
— Для начала, сколько вам лет, миссис?
— Мне? Сорок один…
Соврала. Ну сколько можно? Я схватилась за голову. Дама испугалась.
— Ой, мне пятьдесят три…
— Ну вот, уже хорошо, — похвалила я. — Женщинам не следует стыдиться своего возраста. Так, а как у вас обстоят дела с другой половиной?
— Он… — начала было дама и с опаской посмотрела на меня. Тот мужчина со странными глазами непринуждённо почёсывал висок и морщился.
— Дэвид! — объявила дама. — Ему тридцать пять лет, и он меня любит!
Все ахнули. Дэвида показали на большом экране: он стоял в середине толпы и смущённо поглядывал в камеру. «Красавчик», — подумала я, а вслух сказала:
— Правильно, и своих возлюбленных не следует стыдиться!
Под бурные аплодисменты дама спустилась вниз на платформе.
— А теперь, — обратилась я к мужчине, — побеседую с вами. Как вас зовут?
— Эрик Торн, — с готовностью ответил тот. Я не ожидала лжи, поэтому чуть не упала.
— Да, Эрик Торн. Мне восемнадцать лет и четыре месяца, я — студент и пишу стихи. Обожаю свежие огурчики. А ещё я гомосексуалист!
Ни слова правды. Он нарочно, это ясно как день. Я всё-таки упала и больно стукнулась головой. «Эрик Торн» склонился надо мной.
— Асфиксия, интубировать! — крикнул он, появился Грегор. Он обратился к толпе:
— Смотрите, как опасно лгать в присутствии Мессии Глории! Не повторяйте ошибки этого человека! Всё!
Судя по всему, толпу разогнали.
— Ты переборщил, тихо сказал Грегор мнимому Эрику. — Но это было зрелищно.
Два лица: Грегор и гнусный враль с ярко-голубыми глазами. Они смотрят на меня; я не вижу никого, кроме них; чувствую, что нахожусь в своей гостиной — тёмной, с огромным роялем и гудящим камином.
— Эрнест Хоум, — представляется, наконец, гнусный враль. — Невропатолог. Много о Вас слышал, Глория, изучал работу Лингера; могу объяснить причину вашего синдрома.
— Всё ясно, — сказала я, поднялась с дивана и прошлась по комнате. — У нас с вами состоялось вполне оригинальное знакомство…
— Я, как врач, дожжен был проверить, насколько сильна реакция на ложь.
— И насколько же?
— Порядочно, я даже испугался, — признался Эрнест.
— Я всегда говорила, что доктора — идиоты, — сказала я.
— Но не он, — вмешался Грегор. — Эрнест изобрёл аппарат для точного диагностирования мозга и предлагает тебе провести исследования.
— Риск имеется?
— Почти нулевой, — заверил Эрнест. — Иначе я бы не предлагал.
Мелинда с улыбкой наблюдала моё замешательство.
— И последнее, — прибавила она. — Тебя очень скоро исследуют лучшие медики мира. Мы должны знать о твоём синдроме как можно больше. Работа Алистера Лингера хороша всем, кроме одного: не даётся научного определения причины возникновения синдрома. Если мы узнаем причину, то сможем повернуть её перед общественностью так, чтобы ещё больше всех испугать.
— И когда меня будут исследовать?
— Завтра утром, — сказала Мелинда куда-то в воздух. — Приехали, до свидания.
Дверь автобуса открылась. Я вышла и обнаружила себя перед собственным домом.
— Ты не обижаешься, что не посмотрела импрессионистские иконы? — крикнула мне Мелинда из автобуса.
— На правах «маленькой Мессии» я повешу их у себя в комнате, — гордо ответила я. Мелинда одобрительно кивнула и помахала мне рукой.
(через большой промежуток времени)
И теперь мне можно всё.
Я могу устраивать беспорядки. Я могу убивать. Я могу присваивать имущество, деньги, людей, а главное — могу и не делать всего вышеперечисленного.
Я выхожу на балкон и опираюсь руками на беломраморный барьерчик. Стараюсь не дрожать от мартовского ветра. Я чувствую, как похолодевшая кровь откатывается от головы. Небо плоское, смотреть на него неинтересно, но я привыкла. Я знаю, что внизу, подо мной, стоят несколько тысяч человек, что они замёрзли даже больше, чем я, что они ехали тысячи километров со всех концов света только затем, чтобы увидеть меня.
Так, сосредоточились. Молчат и не шевелятся. Я поднимаю руки, закрываю глаза и громко говорю:
— Люди, скажите, кто я?
Толпа подаётся вперёд. Меня накрывает обволакивающий гул:
— Мессия Глория! Мессия Глория!…
Испуганные, сомневающиеся, фанатично преданные их лица обращены на меня. Я опускаю руки и слегка улыбаюсь, зная, что сейчас начнут фотографировать. Войдя в амплуа «маленькой Мессии», я сразу же установила лимит: не более восьмидесяти фотографий за один мой выход. Кто не успел, тот опоздал. Внимательные службы безопасности считают вспышки и подают сигнал, когда лимит исчерпан.
Бурные, продолжительные аплодисменты, от которых я на первых порах падала в обморок.
Потом луч прожектора откуда-то сверху случайным образом выбирает из толпы двух человек. Их на платформе поднимают ко мне на балкон. На этот раз счастливчики — пожилая женщина в дорогом сером пальто и мужчина лет сорока с лишним, в джинсах и кожаной куртке. У него странные глаза: то серые, то почти чёрные, то ярко-голубые. Я решаю сначала поговорить с женщиной.
— Для начала, сколько вам лет, миссис?
— Мне? Сорок один…
Соврала. Ну сколько можно? Я схватилась за голову. Дама испугалась.
— Ой, мне пятьдесят три…
— Ну вот, уже хорошо, — похвалила я. — Женщинам не следует стыдиться своего возраста. Так, а как у вас обстоят дела с другой половиной?
— Он… — начала было дама и с опаской посмотрела на меня. Тот мужчина со странными глазами непринуждённо почёсывал висок и морщился.
— Дэвид! — объявила дама. — Ему тридцать пять лет, и он меня любит!
Все ахнули. Дэвида показали на большом экране: он стоял в середине толпы и смущённо поглядывал в камеру. «Красавчик», — подумала я, а вслух сказала:
— Правильно, и своих возлюбленных не следует стыдиться!
Под бурные аплодисменты дама спустилась вниз на платформе.
— А теперь, — обратилась я к мужчине, — побеседую с вами. Как вас зовут?
— Эрик Торн, — с готовностью ответил тот. Я не ожидала лжи, поэтому чуть не упала.
— Да, Эрик Торн. Мне восемнадцать лет и четыре месяца, я — студент и пишу стихи. Обожаю свежие огурчики. А ещё я гомосексуалист!
Ни слова правды. Он нарочно, это ясно как день. Я всё-таки упала и больно стукнулась головой. «Эрик Торн» склонился надо мной.
— Асфиксия, интубировать! — крикнул он, появился Грегор. Он обратился к толпе:
— Смотрите, как опасно лгать в присутствии Мессии Глории! Не повторяйте ошибки этого человека! Всё!
Судя по всему, толпу разогнали.
— Ты переборщил, тихо сказал Грегор мнимому Эрику. — Но это было зрелищно.
Два лица: Грегор и гнусный враль с ярко-голубыми глазами. Они смотрят на меня; я не вижу никого, кроме них; чувствую, что нахожусь в своей гостиной — тёмной, с огромным роялем и гудящим камином.
— Эрнест Хоум, — представляется, наконец, гнусный враль. — Невропатолог. Много о Вас слышал, Глория, изучал работу Лингера; могу объяснить причину вашего синдрома.
— Всё ясно, — сказала я, поднялась с дивана и прошлась по комнате. — У нас с вами состоялось вполне оригинальное знакомство…
— Я, как врач, дожжен был проверить, насколько сильна реакция на ложь.
— И насколько же?
— Порядочно, я даже испугался, — признался Эрнест.
— Я всегда говорила, что доктора — идиоты, — сказала я.
— Но не он, — вмешался Грегор. — Эрнест изобрёл аппарат для точного диагностирования мозга и предлагает тебе провести исследования.
— Риск имеется?
— Почти нулевой, — заверил Эрнест. — Иначе я бы не предлагал.
Страница 20 из 23
