Синдром отчуждения

Ей вдруг стало страшно — Лили начала задыхаться, как больная клаустрофобией, в своем собственном сознании. Рванулась и поняла, что находится в каком-то непонятном коконе, сковывавшем движения. Будто ее запихнули в желе.

«Я не хочу! Нет!» — все вокруг оцепенело в полупозе, как начавший сворачивать, да так и застрявший, автобус. Медленный ад, который растекался по жилам застывающим воском.

После череды бесконечно длящихся движений, Лили удалось поднять себя и бросить тело вперед к выходу из кабинета…

Коридор. Поворот. Коридор. Свет. Свет?!

Свет из комнаты. Скрипнула под рукой дверь, являя взору стол и тело на нем, прикрытое простыней. Которое вдруг задергалось, заходило ходуном в каком-то пугающем аритмичном биении.

Лили потянула край простыни и…

Завизжала, вырываясь из липкого мерзкого сна. Включила фонарик и, едва не плача, забилась в самый угол. Казалось, если она закроет глаза, то все повторится. И будет продолжаться снова и снова, пока не сведет окончательно с ума.

«Господи, прошу тебя, не надо. Я не выдержу этого. Не могу больше!»

Всю ночь Лили снились кошмары. Она ворочалась, просыпалась то и дело, чувствуя, как по телу расползается простуда, несмотря на принятые препараты. Вконец заложило нос, температура поднялась еще больше, лихорадя измочаленный организм. Болело и пересохло горло. И приступы кашля — перебивающие дыхание, сводящие мышцы живота, — вырывали раз за разом из дремоты. То ли мучая, то ли спасая от тошнотворных миражей.

Четыре месяца, два дня, шестнадцать часов и девять минут до начала отчуждения.

За окном воет метель, скрипит выгибающимися от натуги стеклами. В комнате темно, и только слабый свет фонаря снаружи очерчивает тени — кровати, стола, брошенной тут и там одежды и свернувшейся калачиком Лили.

Раздается стук, и желтый квадрат дверного проема возникает неуверенно на полу.

— Мам! — морщится девушка, когда вошедшая женщина включает свет.

— Лиля, мы должны обсудить некоторые вещи, — Евгения Константивна Кирсанова садится на край постели.

— Мам, давай потом?

— Нет, Лиля. Мы с отцом многое тебе позволяли, но пора уже браться за ум…

— Мам!

— Не мамкай! Сколько можно заниматься ерундой? Уехала за каким-то мужиком, а родной матери не сказала — ладно, я тоже молодая была, понимаю. Но теперь-то что?

— Мам, мне надо прийти в себя.

— Отчего? Иди работать или учиться. Хочешь заниматься танцами — занимайся ими. Но прекрати эту ерунду! А то, что за манеру взяла — начала и бросаешь!

— Мам, я уже всему там научилась! Мне нужно искать что-то новое…

— Новое, новое… Прекращай! Чтобы к концу недели определилась.

Снова репетиции, выступления. Лили почувствовала тошноту.

Но другого пути пока не было.

Вспышка! На фото — девушка. Отягощенное тревогами и усталостью бледное лицо, синяки под глазами. Она словно ищет чего-то и никак не может найти.

Ответа?

Знака?

Прощения?

Глава 5

Адский Колодец лежит на вершине мира и ведет вниз, к его корням.

Он, вероятно, так же стар, как и сам мир; а если и нет, то выглядит таким.

Он начинается с двери. Это громадная, из закаленного металла дверь, воздвигнутая Первыми, тяжелая, как грех, втрое выше человека и в половину этого расстояния шириной. Она в полный локоть толщиной, на ней медное кольцо размером с голову, сложная давящая пластина замка и надпись, говорящая, примерно, следующее: «Уходи. Здесь тебе не место. Если попробуешь войти — пропадешь, а также будешь проклят. Если тебе каким-то образом удастся войти — не жалуйся, что тебя не предупреждали, и не докучай нам своими предсмертными молитвами». Подписано: «Боги».

Роджер Желязны «Бог света»

Лили подняла голову, и тут же рухнула обратно — чуть не поперхнулась от накатившей тошноты. Сил встать не было, хотя спина и шея уже затекли из-за сна на полу.

Временами девушке казалось, что она видит себя сверху — то удаляется, то вновь приближается и смотрит изнутри, как в дверной глазок. И стены кабинеты расширялись, сужались — пульсировали в тягучем неприятном ритме.

Лили уже хотела, чтобы ее вырвало — освободило от круговорота в желудке, от рези в глазах и душащей лихорадки.

Но облегчения не наступало.

А вокруг была гулкая тишина. Такая, в которой слышно тонкий звон падающей на пол булавки. В которой пытаешься уловить малейшие звуки — шаги, скрип, шорох… Боишься и ждешь, когда вот-вот воздух прорежет шум отпираемой двери.

Лили сжала ноющий затылок и чудовищным усилием подтянулась к столу, уставившись на окно, которое даже не заметила вчера ночью. За ним было все то же суицидально-тоскливое небо оттенка грязной воды.

«Дождя, кажется, нет».

Чесалась и плохо пахла давно не мытая голова. Лили чувствовала это даже несмотря на заложенный нос.

«Как же хочется в душ»…

А еще надо поесть, причесаться, выпить лекарства и поглядеть, как там мобильник. И двигаться из этого чистилища.

Она вспомнила, что вечером не пила таблетки.

«Пустой город — совсем не подобающее место для болезни, не находишь?»