Синдром отчуждения (или психического автоматизма) — одна из разновидностей галлюцинаторно-параноидного синдрома; включает в себя псевдогаллюцинации, бредовые идеи воздействия (психологического и физического характера) и явления психического автоматизма (чувство отчуждённости, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления)…
125 мин, 27 сек 12362
Лили, все также давясь от кашля, ввалилась внутрь и вдруг оступилась, заметив слева от входа статую. Скульптуру поставили так, чтобы она смотрела на каждого входящего — женщина-колхозница с младенцем на руках. Понятно, что автор хотел изобразить материнскую любовь и заботу, но ветер и непогода превратили лицо женщины в изъеденную язвами маску с неровными дырами в области глазниц. Словно на Лили смотрел истлевающий труп.
Девушка с трудом оторвала взгляд от жуткой статуи и поплелась к зданию.
— Зачем тебе сюда?
— Назло тебе.
— Мне фиолетово.
— Сука! — Лили снова поперхнулась от бессильной злобы.
Двери внутрь были не заперты. В широкие окна проникали снопы света с созвездиями пылинок — освещали долговязый коридор, соединяющий два боковых крыла.
В помещении запершило, и, будто это могло чем-то помочь, Лили постучала по груди.
На противоположной от входа стене висели коричневые фотографии в рамках. Воспитанники? Девушка подошла ближе — улыбающиеся дети, стоящие в три ряда, и женщина, на фото правее — дети постарше. Год за годом отпечатался на этой стене — от пяти-шестилетних до таких взрослых выпускников. Сколько поколений тут воспитали? И что стало с последним?
— Все эти люди уже мертвы. Когда-то они думали, жили, любили. А теперь спят в холодных могилах.
— Прекрати! Им столько же, сколько моему папе.
— Снова самообман.
Лили застыла, случайно зацепившись взглядом за лицо на фото. Мальчишка лет четырнадцати. Казалось бы, совсем обычный, но его глаза… Не злость, не ненависть — скорее любопытство человека, что отдирает у мыши лапки одну за другой и смотрит, как она на это реагирует.
Копившийся внутри кашель все же протолкнулся на волю — свел мышцы живота, алыми сгустками забрызгал снимок.
Лили стало не по себе. Она отвернулась от пугающего взгляда, теперь спрятанного за пятнами крови, и двинулась в сторону левого крыла.
В коридоре было темно, и пришлось включить фонарик. Двери, двери, двери. Двери! И ни одного окна.
«Как в тюрьме».
— Достойное сравнение для человека, обратившего в тюрьму собственную жизнь.
— У меня нет сил тебе отвечать.
— Я бы сказала, что у тебя нет сил жить. Но ты, конечно, будешь спорить.
Луч фонаря вытащил из полумрака надпись «Директор».
За ней оказался «предбанник», как окрестила его мысленно Лили, со столом, стулом и окном, задернутым землянисто-зеленой шторой. Не столе — салатовый телефон, стакан с ручками и стопка писем
«Здесь, надо полагать, сидел секретарь».
Следующая дверь привела в просторный кабинет. Слева — окна с такими же зелено-коричневыми шторами по бокам. В центре — стол и черно-белое фото Брежнева за ним. Справа — фаршированные папками шкафы.
Листы с расписаниями, планерки. Привычные будни школы-интерната.
Где же располагались жители города той зимой? В каком-то из классов? Или в комнатах детей?
«Спортзал?»
И почему так нужно знать, что здесь случилось? Будто собственная судьба ее не волнует.
— Тебя уже вообще мало что волнует.
— Исключительно ты.
— Взаимно.
Девушка села за стол директора и аккуратно положила обе руки перед собой.
Обычная жизнь. Мелькающие остервенело картинки. Как проносящиеся в окне автобуса пейзажи.
Последние казались размытыми, как растекающаяся по лицу тушь, — наполненные безумным бегом от всего, что она знала раньше. Только куда? Зачем?
Что она искала в этих городах? Спокойствия? Душевного равновесия? Ответов?
Сейчас девушка чувствовала лишь разбитость и опустошение.
Судьба Перворечинска так увлекла потому…
«Потому что моя жизнь уже давно закончилась».
Лили была той бестелесной тенью, что мечется по земле и не знает покоя.
Жалким, ничтожным призраком самой себя.
Три месяца, двадцать три дня, пять часов и шесть минут до начала отчуждения.
За окном чирикают как полоумные воробьи, тает под весенним солнцем снег, и бегут ручьи. Все вокруг просыпается от зимней спячки и бурлит жизнью. А Кире в который раз кажется, что природа издевается над ней.
«Дышать трудно».
Девушка открывает форточку, и с улицы долетают пение птиц и шум машин, смешавшиеся со свежим весенним воздухом.
Денис в соседней комнате собирает свои вещи. Слышно, как громко хлопают дверцы шкафов. Зло хлопают.
Он выносит очередной чемодан и ставит в прихожей. Волосы надо лбом спутались и слиплись от пота.
— Так и уйдешь молча? — прилагая усилия, чтобы голос звучал ровно, спрашивает Кира.
Денис смотрит на нее. Снимает очки, вытирает вспотевший лоб и возвращает очки на место:
— Я тебя предупреждал. Начни жить. Но ты не изменилась.
Внутри растет бессильная злоба. Хочется ударить его за тупость.
— Ну да, я во всем виновата, — отворачивается Кира. К горлу подступают слезы. — Я только одного не пойму. Когда ты со мной познакомился, я была такая же. Почему же тебя это не волновало?
— Тогда ты к чему-то стремилась, чего-то хотела. А сейчас ты… Ты как амеба. Или желе.
— Ты меня так ненавидишь?
— Нет. Хотя лучше бы ненавидел.
— Да, — Кира обессилено замолкает. Она точно стучится в бетонную стену.
— На будущее. Бери пример с Лили.
Девушка с трудом оторвала взгляд от жуткой статуи и поплелась к зданию.
— Зачем тебе сюда?
— Назло тебе.
— Мне фиолетово.
— Сука! — Лили снова поперхнулась от бессильной злобы.
Двери внутрь были не заперты. В широкие окна проникали снопы света с созвездиями пылинок — освещали долговязый коридор, соединяющий два боковых крыла.
В помещении запершило, и, будто это могло чем-то помочь, Лили постучала по груди.
На противоположной от входа стене висели коричневые фотографии в рамках. Воспитанники? Девушка подошла ближе — улыбающиеся дети, стоящие в три ряда, и женщина, на фото правее — дети постарше. Год за годом отпечатался на этой стене — от пяти-шестилетних до таких взрослых выпускников. Сколько поколений тут воспитали? И что стало с последним?
— Все эти люди уже мертвы. Когда-то они думали, жили, любили. А теперь спят в холодных могилах.
— Прекрати! Им столько же, сколько моему папе.
— Снова самообман.
Лили застыла, случайно зацепившись взглядом за лицо на фото. Мальчишка лет четырнадцати. Казалось бы, совсем обычный, но его глаза… Не злость, не ненависть — скорее любопытство человека, что отдирает у мыши лапки одну за другой и смотрит, как она на это реагирует.
Копившийся внутри кашель все же протолкнулся на волю — свел мышцы живота, алыми сгустками забрызгал снимок.
Лили стало не по себе. Она отвернулась от пугающего взгляда, теперь спрятанного за пятнами крови, и двинулась в сторону левого крыла.
В коридоре было темно, и пришлось включить фонарик. Двери, двери, двери. Двери! И ни одного окна.
«Как в тюрьме».
— Достойное сравнение для человека, обратившего в тюрьму собственную жизнь.
— У меня нет сил тебе отвечать.
— Я бы сказала, что у тебя нет сил жить. Но ты, конечно, будешь спорить.
Луч фонаря вытащил из полумрака надпись «Директор».
За ней оказался «предбанник», как окрестила его мысленно Лили, со столом, стулом и окном, задернутым землянисто-зеленой шторой. Не столе — салатовый телефон, стакан с ручками и стопка писем
«Здесь, надо полагать, сидел секретарь».
Следующая дверь привела в просторный кабинет. Слева — окна с такими же зелено-коричневыми шторами по бокам. В центре — стол и черно-белое фото Брежнева за ним. Справа — фаршированные папками шкафы.
Листы с расписаниями, планерки. Привычные будни школы-интерната.
Где же располагались жители города той зимой? В каком-то из классов? Или в комнатах детей?
«Спортзал?»
И почему так нужно знать, что здесь случилось? Будто собственная судьба ее не волнует.
— Тебя уже вообще мало что волнует.
— Исключительно ты.
— Взаимно.
Девушка села за стол директора и аккуратно положила обе руки перед собой.
Обычная жизнь. Мелькающие остервенело картинки. Как проносящиеся в окне автобуса пейзажи.
Последние казались размытыми, как растекающаяся по лицу тушь, — наполненные безумным бегом от всего, что она знала раньше. Только куда? Зачем?
Что она искала в этих городах? Спокойствия? Душевного равновесия? Ответов?
Сейчас девушка чувствовала лишь разбитость и опустошение.
Судьба Перворечинска так увлекла потому…
«Потому что моя жизнь уже давно закончилась».
Лили была той бестелесной тенью, что мечется по земле и не знает покоя.
Жалким, ничтожным призраком самой себя.
Три месяца, двадцать три дня, пять часов и шесть минут до начала отчуждения.
За окном чирикают как полоумные воробьи, тает под весенним солнцем снег, и бегут ручьи. Все вокруг просыпается от зимней спячки и бурлит жизнью. А Кире в который раз кажется, что природа издевается над ней.
«Дышать трудно».
Девушка открывает форточку, и с улицы долетают пение птиц и шум машин, смешавшиеся со свежим весенним воздухом.
Денис в соседней комнате собирает свои вещи. Слышно, как громко хлопают дверцы шкафов. Зло хлопают.
Он выносит очередной чемодан и ставит в прихожей. Волосы надо лбом спутались и слиплись от пота.
— Так и уйдешь молча? — прилагая усилия, чтобы голос звучал ровно, спрашивает Кира.
Денис смотрит на нее. Снимает очки, вытирает вспотевший лоб и возвращает очки на место:
— Я тебя предупреждал. Начни жить. Но ты не изменилась.
Внутри растет бессильная злоба. Хочется ударить его за тупость.
— Ну да, я во всем виновата, — отворачивается Кира. К горлу подступают слезы. — Я только одного не пойму. Когда ты со мной познакомился, я была такая же. Почему же тебя это не волновало?
— Тогда ты к чему-то стремилась, чего-то хотела. А сейчас ты… Ты как амеба. Или желе.
— Ты меня так ненавидишь?
— Нет. Хотя лучше бы ненавидел.
— Да, — Кира обессилено замолкает. Она точно стучится в бетонную стену.
— На будущее. Бери пример с Лили.
Страница 29 из 35
