Синдром отчуждения

Яркое осеннее солнце вычистило остатки утреннего холода с привокзальной улицы. Спешили по своим делам прохожие, гремел, подъезжая, неизменно-желтый трамвай.

— Здравствуйте, вы не подскажите, где ближайшая гостиница? — спросила девушка шедшего навстречу долговязого мужчину.

— Так. Сейчас, дайте сообразить. Да вон там, направо повернете и упретесь, — наконец ткнул он пальцем в сторону перекрестка.

— Спасибо.

Лили быстро нашла здание гостиницы и заказала номер на три часа. Расплачиваясь, осознала, что деньги опять заканчивались.

Скоро ей не хватит даже на еду.

Родители постоянно предлагали помочь, но Лили отказывалась. Как они не понимали — сама должна она была через все пройти. Сама! Во что бы то ни стало.

Хотя пересчитывать каждый день средства на существование уже порядком надоело.

Раскаленные струи иглами впивались в измученное дорогой тело. Смывали усталость. Боль. Отчаяние.

Внутри кокона теплой воды было хорошо, и не хотелось вылезать.

«Один поросёнок пошёл на базар.»

Один поросёнок остался дома.

Кто-то жаркое третьему дал

Ничего не получил другой.

Пятый с плачем куда-то бежал:

Не найду я дорогу домой!

Девушка насилу заставила себя двинуться, выключить душ и начать вытираться.

Ванную комнату заполняла молочно-белая завеса, сотканная из паров воды. Лили вылезла из кабинки и окунулась в них. Протерла запотевшее зеркало.

У нее красивое спортивное тело.

Красивое…

И никому не нужная душа.

Девушка закончила вытираться и вышла. Села на кровать, включила пультом телевизор.

Тихо звучали голоса ведущих. Лили смотрела какое-то время, затем легла на спину и устремилась остекленевшим взглядом к потолку. Серому, со спиралями пожарной сигнализации.

На улице загудел, подъезжая, автобус, распахнул с шипением двери.

Лили закрыла глаза.

Можно чуть-чуть полежать.

Один год, три месяца, шестнадцать дней, восемь часов и две минуты до начала отчуждения.

Тринадцать девушек скользят, перетекают, будто невесомые, по отполированному сонмом ног паркету. Огонь софитов — пока приглушенный для репетиции — и танец, прекрасный и таинственный, в центре которого изгибается, как тянущийся к солнцу цветок, Лили.

— Кирсанова, нежнее! — доносится голос режиссера. — Где душа? Покажи мне свою душу!

Но Лили устала. Десятки репетиций, вечная диета, слившиеся в одно пятно лица. Когда она только пришла сюда, все было по-другому — радовало новизной, открывало новые горизонты. Почему же теперь так?

«Нет, нельзя, останавливаться», — убеждает она себя ночами. Когда стонущее и дрожащее от нагрузок тело дергает и сводит — и час за часом девушка не может заснуть.

— Кирсанова, передохни. Выглядишь как привидение. Все нормально? — строгое лицо режиссера участливо и скорбно, точно Мадонна Боттичелли.

— Да, Марина Сергеевна, просто не выспалась.

— Знаешь что… Иди и отдохни, как следует.

— Но?

— Так все, домой, Кирсанова. Не хватало, чтобы ты упала в обморок во время выступления.

— Хорошо.

Солнце, яркое и улыбчивое, спешат люди по делам, говорят друг с другом, ссорятся, мирятся, целуются. Лили идет по улице, и, кажется, что время обходит ее стороной — потоки людей и машин мчатся мимо, сливаясь в многоцветные полосы.

— Лили, — доносится эхо.

— Что? — она оборачивается, едва понимая, что происходит.

К ней спешит Кира. Сумочка которой от бега свалилась с плеча и у локтя болтается.

«Волнуется, наверное»…

— Мы же все обещали делать вместе, — улыбается Кира, растрепанная, как со сна. — Я тоже отпросилась. Подру-у-га! Ты со мной? Марина Сергеевна вас в конец затерзала! Давай на пляж?

— Пляж… — с невероятным трудом получается вспомнить, что значит это слово. — Хорошо.

Вспышка! На фото оживленная улица. И этакой мрачной кляксой — девушка с растерянными алебастровыми глазами.

Оставшееся до рейса время она провела, гуляя по городу.

И ближе к вечеру вдруг попался парк, уютный и старый, как забытое на балконе кресло. Лили спустилась к прочертившей холмы реке и двинулась вдоль нее, выискивая свободное от людей место.

Парочки. Целующиеся, обнимающиеся, воркующие.

Да сколько же вас!

Начал возвышаться берег, почти отвесно вырастая над рекой. Лили поискала спуск и, не найдя, просто сбежала вниз по шаткой рассыпающейся глине. Приветливо выглянул ей навстречу небольшой клочок зелени у самой воды. Загадочным образом ютившийся на песчаном берегу, но от того не менее зовущий.

Девушка вытащила термос, и, бросив рюкзак на траву, села сверху. Дурманящий ветер с реки окутал ее прохладным облаком.

Наконец-то ни души. Лишь нарушала безмолвие плещущая в гулком воздухе вода. Да заходящее солнце подсвечивало красным дома на другом берегу. Жидким золотом плавило окна и растекалось по волнистой поверхности реки.

Лили откупорила термос и в его же крышку налила чай. Моргнул слева червонный глаз маяка-буя, точно говорил: «Привет».

Огненный чай обжег горло.

«Я запомню это место. Здесь так тихо и спокойно. Я словно вернулась в детство.»

А ты, река? Вспомнишь меня? Через год? Через десять лет?