Сказка о любви

— Что ты видел, что?! — не унимался Валерий Александрович, — материалы, которые тебе тупо подсунули?!

— Пациентов, Валера! Живых пациентов! — глаза Глеба Мироновича буквально загорелись.

— Я видел, как от терминальной стадии через полгода не осталось и следа! Колоректальный рак с метастазами в печени буквально таял на глазах! Я все это своими глазами видел, Валера! Понимаешь?! А глазам своим я привык доверять.

— Слушай, дорогой доктор! Может ты и веришь своим глазам, но я, тоже, замечу, как врач, — акцентировал внимание главврач, — доверяю академической медицине! И академическая медицина, если ты помнишь, отрицает подобного рода сказки. Ты же, черт возьми, специалист с огромным опытом! Глеб, приди в себя, перестань пороть ерунду! Мы же с тобой — врачи, разумные люди, во всякие чудеса не верящие!

— Врачи, — с укором заметил Глеб Миронович.

— Глеб, вот не надо меня мордой тыкать в мою бюрократическую должность, — в словах главврача скользнула обида, — я, если ты помнишь, тоже был практикующим врачом. И если сейчас на врачебную практику у меня банально не хватает времени — это не моя вина! Кто-то должен и этим, — Валерий Александрович хлопнул по бумагам на столе, — заниматься!

А Ольга, очарованная теплым, «бабушкиным» голосом Евдокии Гавриловны, к тому времени уже немного успокоилась.

— Евдокия Гавриловна, — словно дочка, глядя на мать, Ольга смотрела на бабушку Дусю, — а какие молитвы? И как молится? Я-то ни одной молитвы не знаю.

— Ой, батюшки! Тож мне беду нашла! — улыбнулась мудрая бабушка Дуся, — как сказывал батюшка Никифор, — тут же перекинулась на другую тему, — знашь, есть в нашем городке приходик маленькай. Людей там немного, те лишь, что знают. Батюшка Никифор службу там служит. Чудной такой старичок, постаршее меня будет! Все каки-то вольности выкидыват. Бабы набожны его за те вольности недолюбливают. То службу не так служит, то в мирском на людях щеголят… Им лишь дай, кому кости перемыть! Токмо он на нех за то не в обиде. Смеется с них все! Хоро-оошай батюшка, добрай! Не церковною наукой живущий, а мудростью Божией. Многое сказывал батюшка Никифор. И про Бога, и про жизнь нашу грешну. Таки речи сказывал, что иные и думать не станут. Токмо речи все правильные! Не словами человека сказанные, а гласом Господнем! Так то. Хоть и чудной старичок, ей Богу!

— Я за молитвы Вас спрашивала, Евдокия Гавриловна, — тихонько напомнила о своем вопросе Ольга.

— Ба! Ты гляди-ка! Башка-то старая совсем прохудилась! — заругала себя Евдокия Гавриловна, — уж не помнит, чего минуту назад рот сказывал! Молитвы! Так вот, дочка, батюшка Никифор про молитвы так сказывал: «Вы, — сказывал, — все словами норовите молитвы читать, а молитва — это то, чего от сердца идеть! Не станет Господь слов ваших слушать, хоть как бы верно говорить вы их не научены. Слов-то в мире — бесчисленно! Сколько языков люди-то напридумывали? И все придумывають, придумывають! Охота ли Господу в той болтовне разбираться? Он сердца ваши слушать станет! Чего сердце скажет — то Господь наш и услышит. Все сердца на одном языке говорят. На языке Господа!».

— Сердцем? — недоумевала Ольга, — это как, Евдокия Гавриловна?

— А вот так, дочка. Сядь себе тихонечко да слушай, чего тебе сердце твое сказывает. Когда сердце говорить станет — ты узнашь, не ошибесси! Тепло так становиться, словно грелку кто внутри включил. А после все это из тебя исходить станет. Волнами такими теплыми. И тут уж ты проси Господа, сердцем проси. Каки слова тебе на ум придут — те и говори. Уж не важно, чего там в молитвах писано. Людьми чай писано, не Богом. Ежели любовь в сердце твоем — то и помыслы твои праведны. А, как помыслы праведны — так и слова нужные. Иначе никак! Все от сердца идет, дочка!

— Сердцем… — мечтательно повторила Ольга.

— Сердцем, дочка, токмо сердцем. Вот ты давеча у меня спрашивала про чудеса, что в жизни случаются. Есть ли оне, али обман это все? Так я тебе на то так скажу… Разговор в кабинете главврача все больше и больше обрастал острыми углами, покрываясь колючками, как взбешенный еж.

— Посмотри правде в глаза, Глеб! — встав из-за стола и эмоционально жестикулируя, продолжал гнуть свою линию Валерий Александрович, — у тебя на руках пациент, — он мельком глянул на историю, — Даша Солнцева. У девочки агрессивная глиобластома, неоперабельная, близлежащие лимфоузлы поражены! Вот, полюбуйся! — он протянул Глебу Мироновичу лист с последней записью, — с ярко выраженной неврологией! Глеб, у тебя на руках пациент с крайне неблагоприятным прогнозом! У нее не сегодня-завтра мозги киселем станут! Какое к чертям лечение?! Что ты пытаешься сделать, что доказать?!

— Я пытаюсь сохранить ей жизнь, Валера, — безо всякого пафоса спокойно ответил Глеб Миронович.

— Очнись, мечтатель! Все умирают! И взрослые, и дети. Такова жизнь! У каждого врача есть свое кладбище, Глеб! У тебя, у меня, у Сережки твоего!

— На моем, Валера, уже нет места.

— Подзахоранивай! — цинично прокричал главврач.

— Не могу. Уже не могу. Я — врач, Валера, а не могильщик!