Найт-Вейл оказался самым заурядным, скучным городишкой, скучнее не придумаешь. Карлос ехал сюда, нагруженный дорогим оборудованием, на которое дохнуть боялся. Обе его ассистентки приобрели оружие и сделали все прививки, которые Карлос только смог найти, включая прививку от бубонной чумы. В институте почти никто не знал, куда это их понесло, а за пределами института знали только его заказчики.
92 мин, 4 сек 18919
Они покатились по лужайке, шурша пакетами и обмениваясь тумаками. В какой-то момент — Карлос сам не понял, когда — он обнаружил, что крепко целует Стивена, а тот сидит на нем верхом и обнимает его лицо сухими, жесткими ладонями, и Карлос пытается оторваться от его рта с никотиновым привкусом, чтобы коснуться губами щетины — такой жесткой, приятной, сладко пахнущей чем-то неуловимым, вроде острого пряного дыма… От боли в разбитой щеке и вкуса крови во рту все только делалось более настоящим, незабываемым. Удивительно, потому что Карлос не просто так выбрал академическую карьеру — он настолько терпеть не мог боли, что даже спортом никогда не занимался.
Стивен всегда каким-то образом вытягивал из него самое звериное.
Потом Карлос пытался и не мог сказать, что дело не только и не столько в научных успехах; а еще и в том, какой по-детски обиженный у Стивена взгляд из-под очков; какой он забавно встрепанный со сна; как он увлеченно смотрится на кухне — словно древний алхимик или волшебник — и кому какое дело, если его выпечка всегда выходит чуть пересушенной; как у него пахнет кожа в уголке между челюстью и ухом, какие у него сильные, крепкие ноги… Всего этого он не сказал, и обратный путь до кампуса прошел у них в неловком молчании. И в таком же неловком молчании они смазывали друг другу ссадины, и неловко укрывались перед сном одним одеялом.
Но секс на лужайке, конечно, был удивителен.
Карлос ненавидел научные работы почти с тем же пылом, с каким он обожал науку.
Процесс познания нового — радость. Процесс написания научной макулатуры определенного веса, да еще так, чтобы не наступить ни на чью в комиссии любимую мозоль — профанация и искажение самого понятия научной истины. Защита тезисов — мука мученическая.
Сложный танец с обязательными ритуальными кивками, поклонами и улыбками, который научное сообщество танцует с двенадцатого века, и не дай бог ошибиться! Шаг право рассматривается как плагиат, шаг влево — как недостаточная работа с источниками, а хуже нет греха в университетском мире!
Или еще замечательная формулировка: тема нераскрыта. Карлосу иногда казалось, что если он еще раз увидит это в комментариях, то поедет в «Таргет», купит бензопилу и… Но нет, дальше лучше не представлять: это слишком сладко.
Когда он был студентом, то надеялся, что на старших-то курсах ему дозволено будет писать реальное исследование вместо той фигни, что сходит за него на младших курсах; потом он думал, что уж на степень «доктора философии»[3] можно заняться чем-то стоящим; потом — что уж вот когда станет полным доктором, тогда… На деле же заветная цель чистой науки все отдалялась и отдалялась.
Карлос за свою научную карьеру, которая сейчас насчитывала уже почти двадцать лет (господи, ему подошло к сорока, а он и не заметил!), по сути, никогда не занимался тем, что ему по-настоящему хотелось. Он уже и забыл, что это было, желаемое.
Сначала он хотел исследовать вулканы. Давно, еще когда поступал в университет. Даже два года изучал геологию.
Потом его увлекла теория струн, которая тогда, в девяностых, получила второе дыхание, и казалось: вот-вот раскроют все тайны вселенной.
Ради нее он забросил геофизику и переключился на теоретическую физику Пришлось поглощать горы математики, из-за которой трещала голова… Но боже, до чего же это было хорошее время! Когда они готовы были стоять на улице и спорить из-за хрипоты над какой-нибудь лишней запятой или знаком в формуле, когда мир казался безграничным, но ключи к нему свисали с неба, только-только протяни руку… Карлосу даже снился тогда такой сон: будто он лезет и лезет вверх по ржавой трубе, пачкая руки и колени, и крутится над ним воронка черной дыры. Горизонт событий уже совсем близко: вались за край, создавай новую вселенную из своего вещества! Не страшный сон - счастливый.
В общем, история про то, как крушатся юношеские мечты, не нова. И нельзя сказать, чтобы мечты Карлоса так-таки и обрушились. В принципе, он всегда добавился успеха в выбранной области. Другое дело, что успех этот оказывался совершенно бесполезным.
Ему удалось вовремя вывернуться из общей теории струн, не увязнув в этой теме и не угробив на нее полжизни. Вместо этого он занялся более частной проблемой — волновыми колебаниями и прочими свойствами волны при распространении в различных средах. Это был серьезный, очень серьезный прыжок — от теоретической физики обратно в практику. Но Карлос справился, увязав радиоволны со своей старой сейсмической темой; он был гением и он был достаточно твердолоб, чтобы прошибать лбом стены — еще в юности достаточно натерпелся и за свой цвет кожи, и за резкий характер, это закаляет.
Другое дело, к чему это привело… Когда Карлос услышал о судьбе группы Беннета, сердце у него пропустило удар.
Он впервые подумал: Стивен был прав, должно быть. Я обидел Стивена. Я обижал его все это время, и один бог знает, почему он не ушел раньше, чем это случилось в действительности. Я бы не выдержал, если бы мой любимый человек столько времени не принимал то, чем я являюсь.
Стивен всегда каким-то образом вытягивал из него самое звериное.
Потом Карлос пытался и не мог сказать, что дело не только и не столько в научных успехах; а еще и в том, какой по-детски обиженный у Стивена взгляд из-под очков; какой он забавно встрепанный со сна; как он увлеченно смотрится на кухне — словно древний алхимик или волшебник — и кому какое дело, если его выпечка всегда выходит чуть пересушенной; как у него пахнет кожа в уголке между челюстью и ухом, какие у него сильные, крепкие ноги… Всего этого он не сказал, и обратный путь до кампуса прошел у них в неловком молчании. И в таком же неловком молчании они смазывали друг другу ссадины, и неловко укрывались перед сном одним одеялом.
Но секс на лужайке, конечно, был удивителен.
Карлос ненавидел научные работы почти с тем же пылом, с каким он обожал науку.
Процесс познания нового — радость. Процесс написания научной макулатуры определенного веса, да еще так, чтобы не наступить ни на чью в комиссии любимую мозоль — профанация и искажение самого понятия научной истины. Защита тезисов — мука мученическая.
Сложный танец с обязательными ритуальными кивками, поклонами и улыбками, который научное сообщество танцует с двенадцатого века, и не дай бог ошибиться! Шаг право рассматривается как плагиат, шаг влево — как недостаточная работа с источниками, а хуже нет греха в университетском мире!
Или еще замечательная формулировка: тема нераскрыта. Карлосу иногда казалось, что если он еще раз увидит это в комментариях, то поедет в «Таргет», купит бензопилу и… Но нет, дальше лучше не представлять: это слишком сладко.
Когда он был студентом, то надеялся, что на старших-то курсах ему дозволено будет писать реальное исследование вместо той фигни, что сходит за него на младших курсах; потом он думал, что уж на степень «доктора философии»[3] можно заняться чем-то стоящим; потом — что уж вот когда станет полным доктором, тогда… На деле же заветная цель чистой науки все отдалялась и отдалялась.
Карлос за свою научную карьеру, которая сейчас насчитывала уже почти двадцать лет (господи, ему подошло к сорока, а он и не заметил!), по сути, никогда не занимался тем, что ему по-настоящему хотелось. Он уже и забыл, что это было, желаемое.
Сначала он хотел исследовать вулканы. Давно, еще когда поступал в университет. Даже два года изучал геологию.
Потом его увлекла теория струн, которая тогда, в девяностых, получила второе дыхание, и казалось: вот-вот раскроют все тайны вселенной.
Ради нее он забросил геофизику и переключился на теоретическую физику Пришлось поглощать горы математики, из-за которой трещала голова… Но боже, до чего же это было хорошее время! Когда они готовы были стоять на улице и спорить из-за хрипоты над какой-нибудь лишней запятой или знаком в формуле, когда мир казался безграничным, но ключи к нему свисали с неба, только-только протяни руку… Карлосу даже снился тогда такой сон: будто он лезет и лезет вверх по ржавой трубе, пачкая руки и колени, и крутится над ним воронка черной дыры. Горизонт событий уже совсем близко: вались за край, создавай новую вселенную из своего вещества! Не страшный сон - счастливый.
В общем, история про то, как крушатся юношеские мечты, не нова. И нельзя сказать, чтобы мечты Карлоса так-таки и обрушились. В принципе, он всегда добавился успеха в выбранной области. Другое дело, что успех этот оказывался совершенно бесполезным.
Ему удалось вовремя вывернуться из общей теории струн, не увязнув в этой теме и не угробив на нее полжизни. Вместо этого он занялся более частной проблемой — волновыми колебаниями и прочими свойствами волны при распространении в различных средах. Это был серьезный, очень серьезный прыжок — от теоретической физики обратно в практику. Но Карлос справился, увязав радиоволны со своей старой сейсмической темой; он был гением и он был достаточно твердолоб, чтобы прошибать лбом стены — еще в юности достаточно натерпелся и за свой цвет кожи, и за резкий характер, это закаляет.
Другое дело, к чему это привело… Когда Карлос услышал о судьбе группы Беннета, сердце у него пропустило удар.
Он впервые подумал: Стивен был прав, должно быть. Я обидел Стивена. Я обижал его все это время, и один бог знает, почему он не ушел раньше, чем это случилось в действительности. Я бы не выдержал, если бы мой любимый человек столько времени не принимал то, чем я являюсь.
Страница 5 из 25
