И если видишь ты время в котором пусто и холодно — Знай, это старый след тяжелого древнего молота, что бьет по наковальне времен.
52 мин, 31 сек 20059
— Тогда бы они замерзли в своем танке где-нибудь в лесу, и мы бы никогда их не нашли, — возразил Метцгер.
— Но они бы не так мучились перед смертью, — хрипло возразил Беккер.
Перед его глазами все еще стояли полузасыпанные снегом фигуры русских, которые, казалось, медленно приближались к нему со всех сторон…
— Странно, — заметил Штайнер, лихо въезжая в узкую улочку между домами.
Танки выглядят тяжелыми, неуклюжими, неповоротливыми, если сравнивать их с крохотными и легкими гоночными машинами. Но на хорошей дороге 2075-й мог развить скорость до 45 километров в час. Дорожку между домами, в которую стремительно протиснулся Штайнер, нельзя было назвать хорошей. У русских, как уже успели убедиться немцы, было весьма своеобразное представление о том, как должна выглядеть дорога. Однако сейчас танк мчался между домами хоть и массивной, но очень быстрой тенью.
Штайнер тоже хотел вернуться в часть как можно скорее.
— Что странного? — спросил Метцгер.
— Когда идет снег, — пояснил Штайнер, разгоняясь еще сильнее. — Всегда становится теплее, чем было до этого. У нас обычно самое сильное, что может быть — минус четыре. Но если пошел снег, то все раскиснет сразу, растает. То есть, если в Точках было минус двадцать, как и у нас в Подмышье, во время снегопада должно было стать минус десять. А вчера была очень сильная вьюга.
— То есть в этой деревне вчера должно было быть тепло, — задумчиво произнес Метцгер. — Вьюга у них тоже была.
— Да, — сказал Штайнер.
— Эта вьюга может быть следствием этого термоудара, — предположил Метцгер. — Совсем необязательно, что этот дикий мороз стоял всю ночь; этот холодный воздух накрыл деревню… а потом рассыпался снегом. И тела ведь в основном лежат под снегом.
— Может быть, — согласился Штайнер. — Но все равно странно.
— А где это «у вас»? — спросил Кауэр.
Он неожиданно понял, что воюет уже полгода бок о бок с этим человеком, но даже не знает, откуда он.
— Я из Опавы… Троппау, то есть, — поправился Штайнер.
Кауэр в ответ озадаченно промолчал. Название ему ничего не говорило.
— Это в Нижней Саксонии, что ли? — спросил он.
— Нет, — сказал Беккер. — Ты чем в школе занимался? Это Судетенланд.
— Да, — сказал Штайнер. — Именно так.
За разговором они уже проскочили деревню и выехали на спуск к мосту. Штайнер замолчал, сосредоточив все свое внимание на управлении танком. Весь западный край неба над неровным краем леса окрасился в алый. Штайнер прищурился. Заходящее солнце било прямо в глаза. Хотя солнце еще устало смотрело своим больным красным глазом с небес на те дела, что творились на земле, подножие холма уже накрыла тень от леса. Танк медленно вползал в эту небольшую лужицу серой нарождающейся тьмы, которой только предстояло почернеть, окрепнуть, и с заходом солнца расплескаться по округе, захлестнуть собой мертвую деревню, и лес, и мост…
Выезд из деревни представлял собой колею, некогда пробитую в грязи между домами, а потом намертво замерзшую. Сверху ее покрывали все новые и новые слои снега, которые прибивались колесами телег и полозьями саней. Не так давно, судя по всему, здесь была оттепель, и все это дело растаяло, превратив довольно крутой спуск в обледенелую горку, довольно крутую.
Не так сложно въехать на скользкий холм, как спуститься с него. Поскольку спуск был неровным, на скорости танк мог начать раскачиваться. Перед уходил бы в одну сторону, корма в другую. В итоге гусеницы потеряли бы сцепление с дорогой и танк закружился бы, как корова на льду. Если бы спуск не заканчивался узким мостом, на это можно было даже не обращать внимания — Штайнер выровнял бы танк на ровном месте, закончив спуск.
Но выезд из деревни именно таким мостом и заканчивался. Штайнер вовсе не хотел загнать танк прямо в речку, да и к тому же мало что видел, выезжая из сильно освещенного места в глубокую тень. Он спускался со скользкой горушки очень, очень медленно. На взгляд Метцгера, Штайнер слишком уж осторожничал.
В результате 2075-й, осторожно сползавший с горки, остановился перед самым мостом.
Да еще и заглох.
Кауэр застонал от нетерпения. Метцгер скорее удивился, чем рассердился. У Штайнера танк не глох ни под обстрелом, ни в болотах, ни на разбитых русских дорогах. Но у каждого водителя, каким бы опытным он ни был, бывают неудачные дни.
Штайнер успокаивающе улыбнулся и хотел снова запустить двигатель, но не успел.
Метцгер, несмотря на глубокие сумерки, окутавшие мост, видел в свою смотровую щель мост с перилами, занесенными снегом, угрюмое кривое дерево на другом берегу и поваленные деревья, отмечавшие путь 2075-го. Вдруг над мостом взметнулся вихрь снежной пыли. Раздался душераздирающий треск, который было очень хорошо слышно — мотор танка так и не завелся еще. Облако снега накрыло танк, забив смотровые щели и прицел стрелка. Впрочем, снег тут же снесло ветром.
Угрюмое кривое дерево на другом берегу стояло на том же месте. Все так же торчали из снега сломанные 2075-м на пути в Точки деревья.
А моста не было.
— Но они бы не так мучились перед смертью, — хрипло возразил Беккер.
Перед его глазами все еще стояли полузасыпанные снегом фигуры русских, которые, казалось, медленно приближались к нему со всех сторон…
— Странно, — заметил Штайнер, лихо въезжая в узкую улочку между домами.
Танки выглядят тяжелыми, неуклюжими, неповоротливыми, если сравнивать их с крохотными и легкими гоночными машинами. Но на хорошей дороге 2075-й мог развить скорость до 45 километров в час. Дорожку между домами, в которую стремительно протиснулся Штайнер, нельзя было назвать хорошей. У русских, как уже успели убедиться немцы, было весьма своеобразное представление о том, как должна выглядеть дорога. Однако сейчас танк мчался между домами хоть и массивной, но очень быстрой тенью.
Штайнер тоже хотел вернуться в часть как можно скорее.
— Что странного? — спросил Метцгер.
— Когда идет снег, — пояснил Штайнер, разгоняясь еще сильнее. — Всегда становится теплее, чем было до этого. У нас обычно самое сильное, что может быть — минус четыре. Но если пошел снег, то все раскиснет сразу, растает. То есть, если в Точках было минус двадцать, как и у нас в Подмышье, во время снегопада должно было стать минус десять. А вчера была очень сильная вьюга.
— То есть в этой деревне вчера должно было быть тепло, — задумчиво произнес Метцгер. — Вьюга у них тоже была.
— Да, — сказал Штайнер.
— Эта вьюга может быть следствием этого термоудара, — предположил Метцгер. — Совсем необязательно, что этот дикий мороз стоял всю ночь; этот холодный воздух накрыл деревню… а потом рассыпался снегом. И тела ведь в основном лежат под снегом.
— Может быть, — согласился Штайнер. — Но все равно странно.
— А где это «у вас»? — спросил Кауэр.
Он неожиданно понял, что воюет уже полгода бок о бок с этим человеком, но даже не знает, откуда он.
— Я из Опавы… Троппау, то есть, — поправился Штайнер.
Кауэр в ответ озадаченно промолчал. Название ему ничего не говорило.
— Это в Нижней Саксонии, что ли? — спросил он.
— Нет, — сказал Беккер. — Ты чем в школе занимался? Это Судетенланд.
— Да, — сказал Штайнер. — Именно так.
За разговором они уже проскочили деревню и выехали на спуск к мосту. Штайнер замолчал, сосредоточив все свое внимание на управлении танком. Весь западный край неба над неровным краем леса окрасился в алый. Штайнер прищурился. Заходящее солнце било прямо в глаза. Хотя солнце еще устало смотрело своим больным красным глазом с небес на те дела, что творились на земле, подножие холма уже накрыла тень от леса. Танк медленно вползал в эту небольшую лужицу серой нарождающейся тьмы, которой только предстояло почернеть, окрепнуть, и с заходом солнца расплескаться по округе, захлестнуть собой мертвую деревню, и лес, и мост…
Выезд из деревни представлял собой колею, некогда пробитую в грязи между домами, а потом намертво замерзшую. Сверху ее покрывали все новые и новые слои снега, которые прибивались колесами телег и полозьями саней. Не так давно, судя по всему, здесь была оттепель, и все это дело растаяло, превратив довольно крутой спуск в обледенелую горку, довольно крутую.
Не так сложно въехать на скользкий холм, как спуститься с него. Поскольку спуск был неровным, на скорости танк мог начать раскачиваться. Перед уходил бы в одну сторону, корма в другую. В итоге гусеницы потеряли бы сцепление с дорогой и танк закружился бы, как корова на льду. Если бы спуск не заканчивался узким мостом, на это можно было даже не обращать внимания — Штайнер выровнял бы танк на ровном месте, закончив спуск.
Но выезд из деревни именно таким мостом и заканчивался. Штайнер вовсе не хотел загнать танк прямо в речку, да и к тому же мало что видел, выезжая из сильно освещенного места в глубокую тень. Он спускался со скользкой горушки очень, очень медленно. На взгляд Метцгера, Штайнер слишком уж осторожничал.
В результате 2075-й, осторожно сползавший с горки, остановился перед самым мостом.
Да еще и заглох.
Кауэр застонал от нетерпения. Метцгер скорее удивился, чем рассердился. У Штайнера танк не глох ни под обстрелом, ни в болотах, ни на разбитых русских дорогах. Но у каждого водителя, каким бы опытным он ни был, бывают неудачные дни.
Штайнер успокаивающе улыбнулся и хотел снова запустить двигатель, но не успел.
Метцгер, несмотря на глубокие сумерки, окутавшие мост, видел в свою смотровую щель мост с перилами, занесенными снегом, угрюмое кривое дерево на другом берегу и поваленные деревья, отмечавшие путь 2075-го. Вдруг над мостом взметнулся вихрь снежной пыли. Раздался душераздирающий треск, который было очень хорошо слышно — мотор танка так и не завелся еще. Облако снега накрыло танк, забив смотровые щели и прицел стрелка. Впрочем, снег тут же снесло ветром.
Угрюмое кривое дерево на другом берегу стояло на том же месте. Все так же торчали из снега сломанные 2075-м на пути в Точки деревья.
А моста не было.
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 10 из 15
