Следуй за белым слоником

Первые месяцы знакомства мы буквально упивались разрешенным юношеским сексом в моей однушке. Родители Маши жили в двухстах километрах от нас, со своими же я сократил время свиданий до воскресного вечера, без ночёвок. Мать даже забеспокоилась, что я подсел на наркотики, поэтому пришлось знакомить их с Машей. Вскоре я познакомился и с Кожушкиными. В любовном амфетаминовом угаре я не заметил, как меня женили, сыграв скромную немноголюдную свадьбу.

Разумеется, в какой-то момент жена вспомнила об осознанных снах мужа, и я уже не мог ей врать. Я рассказал, что иногда во сне вижу своеобразные игры, контроль над которыми частично сохраняю. Лишь разумно умолчал про девочку-привидение и что по итогам этих игр умирают люди, ведь не хотел выглядеть убийцей в глазах собственной жены. Схитрил, сказав, что с теми, кто встречается мне во сне, случались неприятности; будто не я был виновником проблем, а лишь предугадывал их. Хорошо, хоть на это мозгов хватило.

Как оказалось, причиной появления Маши в центральной библиотеке был спор с институтским профессором об осознанных сновидениях. Она в них верила, как и в чакры, духовную энергию и астральные тела. По словам жены выходило, что преподаватель высмеял её при всём 'потоке', и теперь она пыталась найти научные подтверждения подконтрольных снов для восстановления своего реноме. Фрейд об этом в своих толкованиях умолчал, а Кастанеда для профессора показался недостаточно авторитетным. Мои сны тоже не вызвали у него особой веры; в ответ он рассказал, что знал студентку, утверждавшую, что ей прокололи ухо во сне, но проснувшись она обнаружила в теле дырку. Как и гипнопирсинг, мои возможности управлять игровым миром профессор считал бездоказательными.

— Мне что — поседеть, чтоб он поверил?! — не выдержал я, выслушивая от Маши об очередном этапе спора с преподавателем.

— А это тут при чём? — В этот момент я понял, что и без того наговорил лишнего, но оправдался, что сказал просто к слову.

Я так разозлился на заочно знакомого профессора, что ночью меня посетила Марфушка. По привычке, лапками слоненок оставил два параллельных следа, и я упустил момент превращения их в стенки гигантской колбы. Сверху падали двухцветные овальные пилюли, которые я перемещал по банке. Выстраивая части одинакового цвета в ряды — пилюли исчезали. Моей целью было уничтожение пяти разноцветных рожиц: очки, бородка, седина — явный архетип преподавателя. Когда сгорела первая из пяти голов, по моему позвоночнику прополз знакомый кладбищенский холодок. Я осознал, что нахожусь во сне, и мне следует срочно сваливать отсюда, пока я никого не убил или сам, не дай бог, проиграл.

Чем больше я пытался вырваться из сна, тем быстрее падали пилюли. Через секунду оказалось, что я тоже заперт в банке с головами и пилюлями. Меня охватила паника, что воздух вот-вот закончиться, а единственная возможность выжить — уничтожить профессорские головы.

Сон выходил из-под контроля, но я успевал менять силой мысли цвета пилюль, стараясь не зацепить профессорских голов. Когда сгорела еще одна, я понял, что уже попросту не справляюсь с потоком препаратов, и приготовился к выныриванию в реальность. Будто почувствовав моё желание, колба начала заполняться водой, норовя утопить меня и оставшиеся очкастые головы. Для меня вода во сне ничем хорошим не заканчивалась: пилюли жирными тюленями плавали на поверхности, а тройка голов атаковала меня, словно хищные рыбы, пытаясь впиться острыми зубами в тонущее тело. Зажмурившись от подступающей паники, я судорожно вдохнул побольше воздуха и нырнул на дно банки. Я уверил себя, что когда открою глаза, то проснусь.

Вынырнув из сна в семейной двухспалке, я по-рыбьи глотал воздух. Настолько громко, что разбудил Машу. От пережитого ужаса я не мог отвечать на её вопросы, я до сих пор видел водные блики. Маша сразу догадалась, что я пережил один из осознанных снов. Я попытался встать, чтобы скинуть с себя остатки кошмара, но перед глазами появлялись сгустки тьмы, которые постепенно поглотили мир. Вызванные женой медики сказали, что подвело сердце, 'от избытка любви'.

Но мне было не до смеха: после той ночи что-то сломалось в наших новосемейных отношениях. Маша днями пропадала на лекциях, возвращалась поздно, про институт рассказывала неохотно. Вместо положенной мне, как пережившему инфаркт, жалости, я лишь ощущал холодную покорность и даже некоторый страх.