Слепоглухонемой

Поочередно заглядывая в многочисленные комнаты, соединенные между собой широкими проходами и встречавшие гостей распахнутыми настежь дверями, исследователи в конце концов оказались в юго-восточном углу здания — там, где в просторном помещении первого этажа располагались библиотека и кабинет. Библиотека представляла собой небольшую аккуратную комнату с обращенными на юг окнами. Вдоль ее стен стояли полки, на которых громоздились специальные азбуки — с их помощью слуга имел возможность общаться со своим слепоглухонемым хозяином через язык прикосновений, — и пухлые брайлевские тома для незрячих — Блейк читал их кончиками своих чувствительных пальцев. Примыкавший к библиотеке кабинет был ярко освещен полуденным июньским солнцем, проникавшим в комнату сквозь те самые окна, что были некогда замурованы Симеоном Тэннером и вновь прорублены после его смерти. Как и следовало ожидать, Блейк находился в библиотеке — он сидел за стоявшей на письменном столе машинкой, в каретке которой торчал наполовину отпечатанный лист бумаги; множество других убористо заполненных страниц было в беспорядке разбросано на столе и вокруг него. По всему было видно, что Блейк внезапно прервал свою работу — скорей всего, виной тому было дуновение холодного воздуха, заставившее его поглубже запахнуться в домашний халат. Голова его была повернута к двери, ведущей в залитую солнцем смежную комнату. Вся его беспомощно-настороженная поза безошибочно выдавала в нем человека, напрочь лишенного слуха и зрения. Оказавшись в дальнем от входа углу комнаты, откуда можно было разглядеть лицо неподвижно сидящего Блейка, доктор вдруг побледнел как полотно и, поспешно отступив обратно к двери, сделал остальным знак не двигаться. Спутники доктора недоуменно переглянулись, но он оставил без внимания их вопросительные взгляды: ему нужно было как можно скорее успокоиться и стряхнуть с себя оцепенение, охватившее его, едва он только взглянул на лицо хозяина дома — ибо его взору предстала картина настолько страшная, что невозможно было поверить до конца в ее реальность. Теперь он уже не удивлялся тому, что тело старого Симеона было столь поспешно кремировано в далекую зимнюю ночь 1819 года — конечно же, его сожгли из-за того без преувеличения чудовищного выражения, что запечатлелось на лице затворника после смерти. Вот и сейчас на лице Ричарда Блейка застыла такая жуткая маска, что даже наделенный недюжинным хладнокровием человек вряд ли смог бы взглянуть на нее без содрогания. Доктор не сомневался в том, что покойный Блейк, чья беззаботно стрекотавшая машинка неожиданно смолкла, едва только исследователи вошли в дом, что-то увидел — увидел, несмотря на свою абсолютную слепоту, — и увиденное наполнило его душу таким невообразимым ужасом, что он скончался на месте, замерев в той позе, в какой застал его неведомый кошмар. Что-то нечеловеческое было в этом лице и в этих мертвых стеклянных глазах — огромных, синих, налитых кровью и вот уже шесть лет как утративших способность воспринимать образы окружающего мира. В них застыло выражение величайшего испуга, а уставлены они были на залитый ярким солнечным светом кабинет — тот самый кабинет, что много лет простоял в кромешной тьме, на которую обрек его Симеон Тэннер, заложивший кирпичом выходившие на болото окна. У доктора Арлоу Морхауза закружилась голова и подкосились ноги, когда он увидел чернильные зрачки трупа — несмотря на ярчайший дневной свет, они были максимально расширены, подобно тому, как расширяются в темноте зрачки кошки.

Только после того, как доктор закрыл эти уставленные в пространство мертвые глаза, он разрешил остальным взглянуть на Блейка. Пока те осматривали мертвеца, доктор лихорадочно и вместе с тем весьма тщательно обследовал безжизненное тело поэта. Стараясь не замечать нервной дрожи в руках, он скрупулезно изучал состояние трупа, время от времени сообщая о результатах осмотра своим спутникам, которые стояли рядом и с жадностью ловили каждое его слово. Однако докладывал доктор отнюдь не обо всем, что открывалось ему: некоторые свои выводы он благоразумно держал при себе — в противном случае они наверняка натолкнули бы его компаньонов на слишком опасные для заурядного человеческого ума размышления. Впрочем, не одному лишь доктору открывались странные обстоятельства этой загадочной истории: пока он возился с телом Блейка, кто-то из его помощников заметил вполголоса, что только ворвавшийся в комнату ветер мог наделать такой невообразимый сумбур на письменном столе Блейка и так сильно спутать его шевелюру — а между тем, хотя окна студии, равно как и двери, ведущие из нее в библиотеку, были распахнуты настежь, день выдался совершенно безветренным, и в этом прекрасно отдавали себе отчет все участники расследования.