За окнами — зима. Вечер, а уже так темно, будто ночь наступила. Впрочем, так как небо завесили тучи, а дело происходило в городе, то и ночь, и вечер — всё одно, полной тьмы не было. От отражённых городских огней небо казалось тёмно-оранжевым…
117 мин, 30 сек 8111
Вновь она спросила:
— Витя, немедленно отвечай: что случилось?
— Всё нормально, не волнуйся, мама, — попытался ответить как можно более спокойным голосом мальчишка.
Но на самом деле Витю всего трясло, и не только от холода. Он увидел свои усы, и понял, что так потрясло и девочку на санках и Ленку Стрельникову. Из носа его торчали не просто усы. Всего-то усинок было около дюжины, однако, каждая усинка толщиной была со стержень от шариковой ручки. Они торчали вверх, и достигали ему до середины щёк. А когда он попытался одну из них согнуть, то это едва ему удалось — такими эти усинки были жёсткими.
И тут вспомнилась Вите часть из его ночного видения. Вот он бежит среди ёлок, а под их ветвями сидят и смотрят на него котята.
«Я превращаюсь в кота!… Бр-р, ужас то какой… Нет, нет не хочу. Что за наважденье!» — так думал, и фыркал, Витя.
И вновь дёрнула за дверную ручку мама, спросила:
— И всё же я хочу знать, что случилось?
— Всё нормально, не волнуйся, — повторил Витя, и мать действительно отошла от двери, и о чём-то заговорила с отцом.
Но о чём они там говорили, Витя уже не слышал. Он включил воду, причём весьма горячую. Повалил, постепенно заволакивая зеркало, пар. И всё же Вите всё ещё было холодно. Засевший в него во время ночного лежания на снегу холод теперь выходил сильной дрожью и стучащими зубами.
Вот Витя снял с крючка маникюрные ножницы, которыми обычно стригли ногти, и попытался состричь свои, а точнее кошачьи усы. Как бы не так! Он так надавил пальцами на ушки ножниц, что те аж начали наезжать одно на другое, но та единственная усинка, которую он попытался перерезать, только лишь погнулась.
Тогда достал Витя мамину пилку для ногтей, и с её помощью начал перепиливать эту непокорную усинку. Очень ему было тяжело. Он даже и пыхтел от натуги. Но, наконец, перепиленная усинка упала в раковину. Через минуту пыхтенья, Витя избавился ещё от части своих кошачьих усов.
А потом в дверь ванной вновь раздался стук. И в этот раз стучал уже отец. Он спрашивал:
— Витя, что ты там засел, а? Тебе уже в школу пора…
— А мне сегодня ко второму уроку, — соврал Витя.
— Почему это ко второму? — спрашивала из коридора собиравшаяся на работу мама.
— «Училка» по«литере» заболела, — продолжил фантазировать Витя.
— Не «училка», а учительница, не по «литере», а по литературе, — поправляла его мама.
— Ладно, ладно, только дайте мне умыться, — взмолился Витя и ещё сильнее включил горячую воду.
Прошло ещё минут пятнадцать, прежде чем последняя усинка была отпилена. Тогда Витя стёр с зеркала белый паровой налёт, и придирчиво начал разглядывать своё лицо. Под носом остались только небольшие красные пятнышки. Но зато на щеках, на подбородке, а также и под самыми глазами и на лбу разглядел Витя едва приметные белые волосики. Если специально не приглядываться, невозможно было эти волосики разглядеть, но всё же прежде их не было. И вновь болезненная мысль: «Неужели я действительно превращаюсь в кошку? Только бы этот процесс остановился»…
Затем он выключил воду и осторожно выглянул в коридор. Как он и ожидал, родители уже ушли на работу, а сестричку его Тоню отвели в детский сад. И этот факт обрадовал его: по крайней мере, он мог свободно перемещаться по своей квартире и не придумывать лживые ответы на нежелательные вопросы. Но не долгой была его радость.
Следующая его мысль была такая: «А ведь у кошек ещё и хвосты должны расти!».
Вот он вывернул голову, и, приподняв трусы, глянул на то место, откуда должен был расти хвост.
Да, там был хвост! Белый, пушистый, и, если сравнивать с пропорциями Витиного тела, совсем небольшой — сантиметров на пятнадцать. В общем, весьма даже приятный хвост. Но вид этого хвоста породил в Витиной груди сначала клёкот, а потом панический, громкий выкрик.
Когда крик оборвался, хвост несколько раз дёрнулся из стороны в сторону, словно бы довольство Витиной паникой выражал.
Тогда Витя сжал зубы и процедил сквозь них:
— Ну, я тебе покажу!
Обеими руками ухватился он за хвост, и из всех сил дёрнул его. Одним рывком хотел он избавиться от этого страшного «украшения», но ничего у него не вышло. Только от резкой прорезавшей весь таз боли выступили на его глазах слёзы, а сам он повалился на колени, и некоторое время простоял так возле зеркала, всхлипывая…
А потом раздался звонок в дверь. Витя подскочил как ошпаренный. Подумалось ему, что на лестничной площадке стоит то тёмное существо, которое он видел накануне под старым ясенем.
Хотел он подойти к дверному глазку, выглянуть, но и на это не решился, так как слишком живо представил, как через зрачок прорвётся колдовской луч и завершит его превращение в кота.
Но вот звонок повторился…
Тогда Витя на цыпочках подошёл к двери, и, приложившись к зазору между самой дверью и притолокой, прошептал испуганно:
— Кто там?
А в ответ — голос Ленки Стрельниковой:
— Это я. Лена.
— А-а, Ленка! — обрадовался, и тут же смутился Витя.
Он стоял, обхвативши обеими руками дверную ручку и не знал, что ему дальше делать.
И вновь спросила Ленка:
— Витя, немедленно отвечай: что случилось?
— Всё нормально, не волнуйся, мама, — попытался ответить как можно более спокойным голосом мальчишка.
Но на самом деле Витю всего трясло, и не только от холода. Он увидел свои усы, и понял, что так потрясло и девочку на санках и Ленку Стрельникову. Из носа его торчали не просто усы. Всего-то усинок было около дюжины, однако, каждая усинка толщиной была со стержень от шариковой ручки. Они торчали вверх, и достигали ему до середины щёк. А когда он попытался одну из них согнуть, то это едва ему удалось — такими эти усинки были жёсткими.
И тут вспомнилась Вите часть из его ночного видения. Вот он бежит среди ёлок, а под их ветвями сидят и смотрят на него котята.
«Я превращаюсь в кота!… Бр-р, ужас то какой… Нет, нет не хочу. Что за наважденье!» — так думал, и фыркал, Витя.
И вновь дёрнула за дверную ручку мама, спросила:
— И всё же я хочу знать, что случилось?
— Всё нормально, не волнуйся, — повторил Витя, и мать действительно отошла от двери, и о чём-то заговорила с отцом.
Но о чём они там говорили, Витя уже не слышал. Он включил воду, причём весьма горячую. Повалил, постепенно заволакивая зеркало, пар. И всё же Вите всё ещё было холодно. Засевший в него во время ночного лежания на снегу холод теперь выходил сильной дрожью и стучащими зубами.
Вот Витя снял с крючка маникюрные ножницы, которыми обычно стригли ногти, и попытался состричь свои, а точнее кошачьи усы. Как бы не так! Он так надавил пальцами на ушки ножниц, что те аж начали наезжать одно на другое, но та единственная усинка, которую он попытался перерезать, только лишь погнулась.
Тогда достал Витя мамину пилку для ногтей, и с её помощью начал перепиливать эту непокорную усинку. Очень ему было тяжело. Он даже и пыхтел от натуги. Но, наконец, перепиленная усинка упала в раковину. Через минуту пыхтенья, Витя избавился ещё от части своих кошачьих усов.
А потом в дверь ванной вновь раздался стук. И в этот раз стучал уже отец. Он спрашивал:
— Витя, что ты там засел, а? Тебе уже в школу пора…
— А мне сегодня ко второму уроку, — соврал Витя.
— Почему это ко второму? — спрашивала из коридора собиравшаяся на работу мама.
— «Училка» по«литере» заболела, — продолжил фантазировать Витя.
— Не «училка», а учительница, не по «литере», а по литературе, — поправляла его мама.
— Ладно, ладно, только дайте мне умыться, — взмолился Витя и ещё сильнее включил горячую воду.
Прошло ещё минут пятнадцать, прежде чем последняя усинка была отпилена. Тогда Витя стёр с зеркала белый паровой налёт, и придирчиво начал разглядывать своё лицо. Под носом остались только небольшие красные пятнышки. Но зато на щеках, на подбородке, а также и под самыми глазами и на лбу разглядел Витя едва приметные белые волосики. Если специально не приглядываться, невозможно было эти волосики разглядеть, но всё же прежде их не было. И вновь болезненная мысль: «Неужели я действительно превращаюсь в кошку? Только бы этот процесс остановился»…
Затем он выключил воду и осторожно выглянул в коридор. Как он и ожидал, родители уже ушли на работу, а сестричку его Тоню отвели в детский сад. И этот факт обрадовал его: по крайней мере, он мог свободно перемещаться по своей квартире и не придумывать лживые ответы на нежелательные вопросы. Но не долгой была его радость.
Следующая его мысль была такая: «А ведь у кошек ещё и хвосты должны расти!».
Вот он вывернул голову, и, приподняв трусы, глянул на то место, откуда должен был расти хвост.
Да, там был хвост! Белый, пушистый, и, если сравнивать с пропорциями Витиного тела, совсем небольшой — сантиметров на пятнадцать. В общем, весьма даже приятный хвост. Но вид этого хвоста породил в Витиной груди сначала клёкот, а потом панический, громкий выкрик.
Когда крик оборвался, хвост несколько раз дёрнулся из стороны в сторону, словно бы довольство Витиной паникой выражал.
Тогда Витя сжал зубы и процедил сквозь них:
— Ну, я тебе покажу!
Обеими руками ухватился он за хвост, и из всех сил дёрнул его. Одним рывком хотел он избавиться от этого страшного «украшения», но ничего у него не вышло. Только от резкой прорезавшей весь таз боли выступили на его глазах слёзы, а сам он повалился на колени, и некоторое время простоял так возле зеркала, всхлипывая…
А потом раздался звонок в дверь. Витя подскочил как ошпаренный. Подумалось ему, что на лестничной площадке стоит то тёмное существо, которое он видел накануне под старым ясенем.
Хотел он подойти к дверному глазку, выглянуть, но и на это не решился, так как слишком живо представил, как через зрачок прорвётся колдовской луч и завершит его превращение в кота.
Но вот звонок повторился…
Тогда Витя на цыпочках подошёл к двери, и, приложившись к зазору между самой дверью и притолокой, прошептал испуганно:
— Кто там?
А в ответ — голос Ленки Стрельниковой:
— Это я. Лена.
— А-а, Ленка! — обрадовался, и тут же смутился Витя.
Он стоял, обхвативши обеими руками дверную ручку и не знал, что ему дальше делать.
И вновь спросила Ленка:
Страница 5 из 32
