Соловьиный остров

— Да ведь она лежала в постели, под наблюдением мадам Мераль и Минервы, — рассудительно отвечал Шеклболт. — Что же, она перенеслась на остров по воздуху, подобно фее?

Хмури тяжело задумался, собрав кожу на лбу в складки.

— О чем вы? — поинтересовался Гарри.

— О племяннице Димсдейла, — охотно объяснил Шеклболт. — Аластор утверждает, что видел ее на Соловьином, и что это она напугала упавшего со скалы матроса.

Поистине, сегодня день открытий и прозрений, усмехнулся про себя Гарри.

Тем временем в доме началась непонятная беготня, хлопнули створки окна, выпустив облако встревоженных голосов. Домовый эльф с какой-то склянкой в руках внезапно соткался из воздуха прямо перед носом авроров, заставив их вздрогнуть, и тут же исчез снова.

С крыльца спустилась Минерва и пошла через двор, беспокойно оглядываясь.

— Что-то случилось? — спросил Гарри, когда она поравнялась с ним.

— У Джанет снова приступ. А мадам Мераль запропастилась куда-то, как на грех, — с досадой сказала Минерва.

— Я должен это видеть, — заявил Хмури.

— Простите, Аластор, я не могу вам позволить, — Минерва решительно заступила ему дорогу.

— Вы что же думаете, я собираюсь развлечься подобным образом? — вспыхнул Хмури. — Я тут не в игрушки играю — я веду расследование, и должен убедиться, что племянница вашего мужа не имеет отношения к происшествию с Лонгботтомом.

— Вот уже месяц, как Джанет не выходит дальше этих ворот.

— Я видел ее лицо так же отчетливо, как вижу ваше сейчас, — Хмури воинственно выпятил челюсть; искусственный глаз проделал в глазнице сальто-мортале.

— Хорошо, хорошо, — сдалась Минерва. — Но, ради Мерлина, Аластор, не прикасайтесь к ней.

— За каким дьяволом мне к ней прикасаться? — буркнул Хмури и направился к дверям, увлекая за собой слабо сопротивляющегося Шеклболта.

Из-за длинного сарая, крытого серым шифером, показалась мадам Мераль. Минерва бросилась к ней и проговорила что-то неслышное; мадам Мераль серьезно кивнула, успокаивающим жестом коснулась плеча Минервы и вместе с ней проследовала в дом.

Гарри прищурился на солнце, осевшее к западному краю горизонта; сизые, разодранные на узкие полосы облака легли поперек солнечного диска.

«Что плохого в любопытстве?» — спросил себя Гарри. Поскольку он задал этот вопрос себе, а не лицу постороннему, то получил ответ, который полностью его устраивал.

Джанет обнаружилась в небольшой гостиной, где, помимо нее, собралось немало народу: старший Димсдейл с матерью, Минерва, Хмури с Шеклболтом, в дверях топталась Тонкс. Она виновато покосилась на Гарри — праздное любопытство было присуще и ей.

Мадам Мераль склонилась над Джанет, та сидела в кресле, выпрямив спину; слабая улыбка затаилась в уголках губ. Искры роем огненных пчел крутились в камине, одна из них вылетела и ужалила обнаженную руку девушки. Колдомедик поспешно смахнула уголек, но сама Джанет не шевельнулась. Девушка не делала ничего пугающего или отвратительного, но смотреть на нее было томительно и жутко.

— Ну помогите ей хоть чем-нибудь! — не выдержала старая миссис Димсдейл.

— Ничего сделать нельзя, — спокойно ответила мадам Мераль. — Можно лишь облегчить последствия припадка.

— И как, по-вашему, — сердито осведомилась Минерва у Хмури, — далеко ли она могла уйти в таком состоянии?

— Уйти? Это невозможно, — мадам Мераль подняла выщипанные брови.

«Невозможных вещей на свете немного», — вспомнились Гарри слова Дамблдора.

Хмури фыркнул и вышел из гостиной, по дороге весомо наступив Гарри на ногу. Гарри охнул и отшатнулся.

Девушка принялась раскачиваться и мурлыкать какую-то мелодию; глаза ее закатились, неприятно выпятились белки в кровянистых прожилках. У Гарри помутнело на душе. Он поспешил выйти, но муть уже колыхалась у самого горла, оставляя во рту желтый привкус желчи.

Гарри поднялся в отведенную ему комнату, и некоторое время бездумно глядел на двор через окно. Узкие облака унесло прочь, сделалось ясно и холодно, печные трубы выли, как баньши. Через ворота прошел человек, полы тяжелого плаща заворачивались за спину; порыв ветра отбросил капюшон с его головы, и Гарри увидел лицо Джона Димсдейла.

Гарри упал на застеленную кровать, как был, в одежде и ботинках, и попытался извлечь из своей памяти какое-нибудь приятное воспоминание, заставившее бы померкнуть виденье закатившихся белков и вурдалачьей улыбочки Джанет Димсдейл. Память, однако, подсовывала такое, что Гарри тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. Старый, почти исчезнувший шрам послал разряд электрической боли в беспомощный мозг.

Хедвиг недовольно завозилась и щелкнула клювом. Гарри поднялся, уселся за стол и быстро написал коротенькое письмо, затем вытряхнул сонную сову из клетки и, привязав письмо к толстой мохнатой лапе, бросил Хедвиг в распахнутое окно навстречу ветру. Сова жалобно вскрикнула, тяжело ударила крыльями и полетела на юг. Закат поджег море, алое зарево охватило горизонт.