Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
236 мин, 1 сек 23307
Гарри вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось вернуть отправленное письмо и бросить его в огонь. Но раз совершенный поступок редко можно исправить, и последствия минутной слабости ложатся на жизнь навсегда, как шрамы навсегда остаются на теле.
Не пишется, не ловятся слова, не ловятся жемчужины, хоть ныряешь до сблева. Забросил невод — пришел невод с травою морскою… Измарав десяток пергаментных листов кляксами и профилями красавиц, похожих на Флер, но с носом профессора Снейпа, ныряешь — уже в кровать, холодную, как серо-зеленое море, и стынешь посреди огромной чужой постели.
Люциус, сердце мое, не слышишь сейчас — и благодарение богам, что не слышишь, как я тут ною, одинокий…
Кажется, жар. Только что лязгал зубами, и вот уже простыни сплавляются в жгуты. Подушку никак не уложить так, чтобы голове на ней стало удобно. Моей голове удобно только на твоем плече… Худо мне.
И ни строчки не написал с того дня, с того черного вечера, как ушел, хлопнув дверью, и я вздрогнул, как будто ты по лбу мне ею хлопнул, и не могу, ни строчки — только кляксы да гордые профили. Не могу, ничего не могу без тебя, ничего не хочу. Вот только представить, как тень — да, вот эта — собралась в комочек, закатилась в ложбинку под ухом, и взять ее губами из-под розовой мочки… нет, не могу даже помочь себе… не хочу. Полная импотенция на всех фронтах: творческое и половое бессилие. Люциус, сука, я, наверное, скоро сдохну.
Я горю. Холодный воздух обжигает, и я горю. Все тело, как свеча, горит…
Проклятая луна. Встать, шторы задернуть. Ослепительный, страшный блеск моря ложится на сетчатку глаза, и задернутые шторы не спасут: луна будет сиять в моем мозгу всю ночь. Луна в груди моей болит…
Щелей тут полно, сквозняк колышет шторы. Пламя свечи вытягивается в сторону двери, сплющивается, восковой стебелек покрывается прозрачными каплями, как будто она плачет тут, все от того же одиночества… и на ветру огонь качается.
Предающий — кто предаст тебя? Сверкание луны перед глазами…
Все тело, как свеча, горит,
И на ветру огонь качается.
Луна в груди моей болит,
Луна в мозгу моем толкается,
Да так болит, что градом пот,
Да так болит, что тело — клочьями.
Должно быть, утро не придет,
Хоть обещало не просрочивать…
Быстро, быстро, перо мечется по бумаге, тени мечутся по углам. Померкла луна в мозгу, замолкли дьявольские голоса, угас огонь… смыкаются темные воды сна, принося долгожданный покой. Ночь пришла. — Нашелся один благоразумный человек, но его, как водится, никто не слушал, — рассказывал Димсдейл. — Матушка своих сотрудников держала в кулаке. Эксперимент закончился катастрофой — взрывом снесло лабораторию, а пожар прикончил то, что уцелело. И единственным человеком, погибшим во время взрыва, оказался тот самый недовольный. Мама чудом спаслась от Азкабана, но с поста ее, конечно, сместили, а имя ее внесли в «черный список».
Гарри неопределенно хмыкнул.
— Вместо нее руководить центром назначили парня по фамилии Блюмкин — а может быть, Рифкин — и он окончательно все развалил. В годы войны с Волдемортом было не до гербологии… А вот уж когда министром сделался Дамблдор, он назначил эту самую Медею Трего. При ней центр, подобно фениксу, возродился из пепла. Так что мамины нападки совершенно необоснованны.
Гарри машинально кивнул. Димсдейл рассказывал что-то еще, но ветер уносил его слова, будто ненужную шелуху.
Хедвиг вернулась под утро, сердитая и без ответа, проухала какое-то совиное ругательство, устраиваясь в клетке, на предложенное Гарри печенье щелкнула клювом и повернулась к хозяину спиной. Из всего этого Гарри сделал неутешительный вывод: посланницу приняли неласково, и Гарри совершенно зря опозорился, выказав недостойную слабость.
Исследовательский центр располагался в долине и походил на гигантское велосипедное колесо, брошенное на газон; ступица — группка зданий — высверкивала стеклом и металлом, между спицами-дорожками буйно росли и цвели сотни растений, издали сливавшихся в единый пестрый ковер. Над центром дрожал и переливался пузырь защитного поля.
На дорожке у ворот авроры столкнулись с Драко Малфоем. Предупрежденный о возможности такой встречи, Гарри был все же неприятно ею удивлен; особенно его смутило выражение тайного превосходства, мелькнувшее в глазах Драко. Малфой посторонился, пропуская авроров, Хмури оглядел его злобно и подозрительно, в ответ на что Драко поклонился с преувеличенной вежливостью.
Медея Трего, высокая, тонкая, узким перехватом талии и ядовитым треугольным лицом напоминавшая осу, встретила их не то чтобы неприветливо, а, скорее, равнодушно.
— Не думаю, что вы узнаете нечто, чего еще не знали. Впрочем, все равно — можете задавать любые вопросы и совершать любые действия, какие считаете необходимыми.
Окна были распахнуты настежь, впуская теплый воздух, напоенный сладкими, пряными ароматами и тяжелой влагой. Гарри снял плащ, но и в мантии было жарко, по хребту потекла струйка пота. Лица авроров покраснели и покрылись испариной.
— Итак, что же вам нужно от меня?
Не пишется, не ловятся слова, не ловятся жемчужины, хоть ныряешь до сблева. Забросил невод — пришел невод с травою морскою… Измарав десяток пергаментных листов кляксами и профилями красавиц, похожих на Флер, но с носом профессора Снейпа, ныряешь — уже в кровать, холодную, как серо-зеленое море, и стынешь посреди огромной чужой постели.
Люциус, сердце мое, не слышишь сейчас — и благодарение богам, что не слышишь, как я тут ною, одинокий…
Кажется, жар. Только что лязгал зубами, и вот уже простыни сплавляются в жгуты. Подушку никак не уложить так, чтобы голове на ней стало удобно. Моей голове удобно только на твоем плече… Худо мне.
И ни строчки не написал с того дня, с того черного вечера, как ушел, хлопнув дверью, и я вздрогнул, как будто ты по лбу мне ею хлопнул, и не могу, ни строчки — только кляксы да гордые профили. Не могу, ничего не могу без тебя, ничего не хочу. Вот только представить, как тень — да, вот эта — собралась в комочек, закатилась в ложбинку под ухом, и взять ее губами из-под розовой мочки… нет, не могу даже помочь себе… не хочу. Полная импотенция на всех фронтах: творческое и половое бессилие. Люциус, сука, я, наверное, скоро сдохну.
Я горю. Холодный воздух обжигает, и я горю. Все тело, как свеча, горит…
Проклятая луна. Встать, шторы задернуть. Ослепительный, страшный блеск моря ложится на сетчатку глаза, и задернутые шторы не спасут: луна будет сиять в моем мозгу всю ночь. Луна в груди моей болит…
Щелей тут полно, сквозняк колышет шторы. Пламя свечи вытягивается в сторону двери, сплющивается, восковой стебелек покрывается прозрачными каплями, как будто она плачет тут, все от того же одиночества… и на ветру огонь качается.
Предающий — кто предаст тебя? Сверкание луны перед глазами…
Все тело, как свеча, горит,
И на ветру огонь качается.
Луна в груди моей болит,
Луна в мозгу моем толкается,
Да так болит, что градом пот,
Да так болит, что тело — клочьями.
Должно быть, утро не придет,
Хоть обещало не просрочивать…
Быстро, быстро, перо мечется по бумаге, тени мечутся по углам. Померкла луна в мозгу, замолкли дьявольские голоса, угас огонь… смыкаются темные воды сна, принося долгожданный покой. Ночь пришла. — Нашелся один благоразумный человек, но его, как водится, никто не слушал, — рассказывал Димсдейл. — Матушка своих сотрудников держала в кулаке. Эксперимент закончился катастрофой — взрывом снесло лабораторию, а пожар прикончил то, что уцелело. И единственным человеком, погибшим во время взрыва, оказался тот самый недовольный. Мама чудом спаслась от Азкабана, но с поста ее, конечно, сместили, а имя ее внесли в «черный список».
Гарри неопределенно хмыкнул.
— Вместо нее руководить центром назначили парня по фамилии Блюмкин — а может быть, Рифкин — и он окончательно все развалил. В годы войны с Волдемортом было не до гербологии… А вот уж когда министром сделался Дамблдор, он назначил эту самую Медею Трего. При ней центр, подобно фениксу, возродился из пепла. Так что мамины нападки совершенно необоснованны.
Гарри машинально кивнул. Димсдейл рассказывал что-то еще, но ветер уносил его слова, будто ненужную шелуху.
Хедвиг вернулась под утро, сердитая и без ответа, проухала какое-то совиное ругательство, устраиваясь в клетке, на предложенное Гарри печенье щелкнула клювом и повернулась к хозяину спиной. Из всего этого Гарри сделал неутешительный вывод: посланницу приняли неласково, и Гарри совершенно зря опозорился, выказав недостойную слабость.
Исследовательский центр располагался в долине и походил на гигантское велосипедное колесо, брошенное на газон; ступица — группка зданий — высверкивала стеклом и металлом, между спицами-дорожками буйно росли и цвели сотни растений, издали сливавшихся в единый пестрый ковер. Над центром дрожал и переливался пузырь защитного поля.
На дорожке у ворот авроры столкнулись с Драко Малфоем. Предупрежденный о возможности такой встречи, Гарри был все же неприятно ею удивлен; особенно его смутило выражение тайного превосходства, мелькнувшее в глазах Драко. Малфой посторонился, пропуская авроров, Хмури оглядел его злобно и подозрительно, в ответ на что Драко поклонился с преувеличенной вежливостью.
Медея Трего, высокая, тонкая, узким перехватом талии и ядовитым треугольным лицом напоминавшая осу, встретила их не то чтобы неприветливо, а, скорее, равнодушно.
— Не думаю, что вы узнаете нечто, чего еще не знали. Впрочем, все равно — можете задавать любые вопросы и совершать любые действия, какие считаете необходимыми.
Окна были распахнуты настежь, впуская теплый воздух, напоенный сладкими, пряными ароматами и тяжелой влагой. Гарри снял плащ, но и в мантии было жарко, по хребту потекла струйка пота. Лица авроров покраснели и покрылись испариной.
— Итак, что же вам нужно от меня?
Страница 12 из 66
