Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
236 мин, 1 сек 23393
— Как высокопарно. Все, что стоит знать об этом деле, мне известно от Драко и Северуса. Я всего лишь хотел предупредить тебя.
— Предупредить? — на памяти Гарри это был первый случай, когда Люциус хоть каким-то образом о нем позаботился.
— Ты меня дослушаешь, или будешь повторять каждое мое слово, как невоспитанный попугай?
— Ладно, ладно. Молчу.
— Будь осторожнее с Медеей Трего.
— Ты с ней знаком?
— Всего лишь помню ее по школе. Но того, что я о ней помню, и того, что говорил про нее Северус, достаточно. Ее враги часто умирают смертью, чрезвычайно похожей на естественную. А враг ей — всякий, кто решится перейти ей дорогу.
— Я никогда не слышал, чтобы аврорат ей интересовался, — Гарри нахмурился.
— Есть тайное, которое никогда не становится явным.
— Она мне угрожала, — медленно сказал Гарри. — Хорошо. Я буду осторожен. Насколько это возможно. Мне пора. Ты уходишь?
— Нет, пока останусь.
— Потому что у тебя назначено рандеву, — Гарри не пытался скрыть иронию.
Люциус вскинул подбородок, но все же удостоил Гарри объяснением:
— Я договорился встретиться с Северусом. Могу изложить ему новую версию твоих амурных приключений. Может быть, тогда тебе все-таки удастся избежать непростительных заклятий.
Гарри кивнул, приблизился к Люциусу, положил руки на напряженно вздернутые плечи, поцеловал его в губы и ушел.
Кажется, впервые за всю свою жизнь Люциус не понимал, чего хочет, и это смущало его. Он знал, тот же Северус никогда не считал его умным, но признавал при этом способность Люциуса определить свою цель и двигаться к ней с холодной безжалостностью стрелы. Правда, в выборе цели он мог ошибиться. Однажды он жестоко ошибся, и это стоило ему состояния и едва не стоило жизни. Пришлось начинать заново, на обломках, и он сумел; он вернул себе имя, вернул деньги и обрел свободу, которой когда-то пожертвовал так легко. Тогда он был слишком молод, чтобы понять: нет ничего дороже независимости.
Но может быть, должно быть еще что-то; нечто, именуемое «любовью» — то, чего так страстно жаждут Гарри и его собственный сын — ах, Драко, сплошное разочарование!
Что, если он, Люциус Малфой, станет таким же, как они, — уязвимым?
Люциус вспомнил ночь в Амстердаме и жалкое, перепуганное существо, умоляющее его, корчащееся на полу.
Он так любил эти моменты, это ощущение безграничной власти, что невольная улыбка удовольствия касалась его губ даже потом, когда он возвращался в обыденный мирок с его мелкими заботами, при одной лишь тени воспоминания о них. Но тогда, в ту ночь, мальчишка у его ног поднял на него полные мольбы зеленые глаза, — плечи покрыты рубцами, кровь течет по подбородку, — и Люциусу показалось, что это Гарри смотрит на него. Неожиданно для себя Люциус отшвырнул хлыст и выскочил из камеры. В туалете он умылся, борясь с подступающей тошнотой. Опершись на край фаянсовой раковины, он поглядел на себя в зеркало сквозь паутину волос, прилипших к лицу, и понял, что его свободе, обретенной с таким трудом, приходит конец. Не будет больше этих моментов, когда он становился богом, — отныне он всегда будет бояться увидеть глаза того, кому не желает причинять боль. Не может быть богом тот, кто познал страх.
Что за мысли лезут в голову? Должно быть, просто не выспался. Глоток вина — и все придет в норму. Нет лучшего средства от меланхолии, чем хорошее вино. Валуны на берегах, вересковые пустоши в пятнах быстро тающего снега, серо-зеленое море, — все казалось вечным, времени здесь не существовало. Существовали только они — валуны, пустоши, море, а человек значил не больше, чем стебель вереска.
Гарри в компании нескольких авроров и неутомимого Хагрида обшаривал укромные уголки и расщелины в скалах и окончательно убедился, что в этой местности невозможно найти того, кто не хочет быть обнаруженным или не в силах дать о себе знать. В одном из оврагов Гарри провалился в коварно притаившийся под снежной шубой ручей и промок до пояса; хотя он тут же высушил одежду, жестокий насморк не заставил себя ждать. Попросить зелье от простуды у Медеи Трего он не рискнул.
Трубно сморкаясь в огромный носовой платок, трансфигурированный из листа пергамента, Гарри прилежно продирался сквозь замысловатую вязь старинных литер: Дамблдор презентовал ему копию трактата с мудреным латинским названием, сокращенным по имени составителя до «Каталога Фробениуса», и посоветовал прочитать пятый раздел. Гарри не совсем понимал, для чего это нужно — пока он не нашел ничего, о чем бы уже не рассказал ему Снейп, но заняться ему все равно было нечем, сидеть же и ждать, сложа руки, Гарри не привык.
— Предупредить? — на памяти Гарри это был первый случай, когда Люциус хоть каким-то образом о нем позаботился.
— Ты меня дослушаешь, или будешь повторять каждое мое слово, как невоспитанный попугай?
— Ладно, ладно. Молчу.
— Будь осторожнее с Медеей Трего.
— Ты с ней знаком?
— Всего лишь помню ее по школе. Но того, что я о ней помню, и того, что говорил про нее Северус, достаточно. Ее враги часто умирают смертью, чрезвычайно похожей на естественную. А враг ей — всякий, кто решится перейти ей дорогу.
— Я никогда не слышал, чтобы аврорат ей интересовался, — Гарри нахмурился.
— Есть тайное, которое никогда не становится явным.
— Она мне угрожала, — медленно сказал Гарри. — Хорошо. Я буду осторожен. Насколько это возможно. Мне пора. Ты уходишь?
— Нет, пока останусь.
— Потому что у тебя назначено рандеву, — Гарри не пытался скрыть иронию.
Люциус вскинул подбородок, но все же удостоил Гарри объяснением:
— Я договорился встретиться с Северусом. Могу изложить ему новую версию твоих амурных приключений. Может быть, тогда тебе все-таки удастся избежать непростительных заклятий.
Гарри кивнул, приблизился к Люциусу, положил руки на напряженно вздернутые плечи, поцеловал его в губы и ушел.
Кажется, впервые за всю свою жизнь Люциус не понимал, чего хочет, и это смущало его. Он знал, тот же Северус никогда не считал его умным, но признавал при этом способность Люциуса определить свою цель и двигаться к ней с холодной безжалостностью стрелы. Правда, в выборе цели он мог ошибиться. Однажды он жестоко ошибся, и это стоило ему состояния и едва не стоило жизни. Пришлось начинать заново, на обломках, и он сумел; он вернул себе имя, вернул деньги и обрел свободу, которой когда-то пожертвовал так легко. Тогда он был слишком молод, чтобы понять: нет ничего дороже независимости.
Но может быть, должно быть еще что-то; нечто, именуемое «любовью» — то, чего так страстно жаждут Гарри и его собственный сын — ах, Драко, сплошное разочарование!
Что, если он, Люциус Малфой, станет таким же, как они, — уязвимым?
Люциус вспомнил ночь в Амстердаме и жалкое, перепуганное существо, умоляющее его, корчащееся на полу.
Он так любил эти моменты, это ощущение безграничной власти, что невольная улыбка удовольствия касалась его губ даже потом, когда он возвращался в обыденный мирок с его мелкими заботами, при одной лишь тени воспоминания о них. Но тогда, в ту ночь, мальчишка у его ног поднял на него полные мольбы зеленые глаза, — плечи покрыты рубцами, кровь течет по подбородку, — и Люциусу показалось, что это Гарри смотрит на него. Неожиданно для себя Люциус отшвырнул хлыст и выскочил из камеры. В туалете он умылся, борясь с подступающей тошнотой. Опершись на край фаянсовой раковины, он поглядел на себя в зеркало сквозь паутину волос, прилипших к лицу, и понял, что его свободе, обретенной с таким трудом, приходит конец. Не будет больше этих моментов, когда он становился богом, — отныне он всегда будет бояться увидеть глаза того, кому не желает причинять боль. Не может быть богом тот, кто познал страх.
Что за мысли лезут в голову? Должно быть, просто не выспался. Глоток вина — и все придет в норму. Нет лучшего средства от меланхолии, чем хорошее вино. Валуны на берегах, вересковые пустоши в пятнах быстро тающего снега, серо-зеленое море, — все казалось вечным, времени здесь не существовало. Существовали только они — валуны, пустоши, море, а человек значил не больше, чем стебель вереска.
Гарри в компании нескольких авроров и неутомимого Хагрида обшаривал укромные уголки и расщелины в скалах и окончательно убедился, что в этой местности невозможно найти того, кто не хочет быть обнаруженным или не в силах дать о себе знать. В одном из оврагов Гарри провалился в коварно притаившийся под снежной шубой ручей и промок до пояса; хотя он тут же высушил одежду, жестокий насморк не заставил себя ждать. Попросить зелье от простуды у Медеи Трего он не рискнул.
Трубно сморкаясь в огромный носовой платок, трансфигурированный из листа пергамента, Гарри прилежно продирался сквозь замысловатую вязь старинных литер: Дамблдор презентовал ему копию трактата с мудреным латинским названием, сокращенным по имени составителя до «Каталога Фробениуса», и посоветовал прочитать пятый раздел. Гарри не совсем понимал, для чего это нужно — пока он не нашел ничего, о чем бы уже не рассказал ему Снейп, но заняться ему все равно было нечем, сидеть же и ждать, сложа руки, Гарри не привык.
Страница 49 из 66
