Сострадание

Нож… Где нож? Наверное… Я посмотрел на нечестивца, и меня передернуло. Великое Равновесие… я сделал это?!

Я?!

Скорей в машину и прочь отсюда! И прочь отсюда.

Но машину еще нужно поднять! И завести!

Великая Справедливость, как же я неудачно упал! Боковой домкрат, который служит специально для таких целей, заклинило крепчайшим суком. Нужно достать инструменты из коробки, кажется, там была мини-пила. Я пополз вокруг поверженной машины на противоположную сторону, туда, где можно было добраться до бардачка. С трудом дотянулся до дверки. О Великая Справедливость! Передняя панель деформировало, и дверцу заклинило! Неужели мне пропадать?!

На дороге послышался характерный топот. Шагающая машина! Это за мной, ну за кем бы еще помчались ночью в лес? Великое Равновесие… Фары!

Я дотянулся до выключателя и свет потух. Топот на мгновение прекратился.

Всё… Значит он уже заметил свет. Нужно где-то спрятаться.

Скорей, скорей, скорей… Я отчаянно полз прочь от дороги, а шум за спиной усиливался. Затрещали ветки, значит преследователь сошел с дороги и двинулся в лес. Скорей, скорей, скорей… Шум опять прекратился. Нашел нечестивца… И машину мою нашел.

Как же я устал…

Я заполз в ложбинку. Где-то трещали кусты. Кто-то громко звал меня по имени. А лежал и ни о чем не думал. Не было ни страха, ни раскаяния. Не было даже тревоги. Вот так бы лежать и лежать до самой смерти…

— Вот ты где.

Вокруг меня появился яркий круг света.

— Вылезай, Пилфор.

Медленно я выполз из ложбинки. Яркий свет слепил глаза и я посмотрел из-под ладошки, как еще совсем недавно на дороге смотрел на меня нечестиве. Байзер, кому бы еще быть.

— Хорош, что тут сказать…

Наверное, я был весь в лесной грязи. Да и в крови. Одежда разорвана. Ну да чего уж теперь. Теперь все равно. Видимо, так и выглядят в морально-оздоровительном лагере.

— Да уж… Не успел я! Фуркат, дурачок, виноват, говорил я ему, сразу ко мне! А он тебя проследить для уверенности вздумал. А кто велел?! Э-э-э-х, кругом одни недотепы…

Байзер сжал кулаки.

— Всегда я чувствовал, что ты — маленький негодяй, всегда!

Слова из Пилфора вырывались тяжко, с придыханием. Голос лязгал, будто что-то внутри резонировало, и струя воздуха на выходе из горла долго не могла протиснуться наружу и наконец вырывалась со злобным всхлипом.

— Вся семейка ваша была на редкость убогой. Папаша твой — бесхарактерная амеба. Всю жизнь под каблуком проползал. А потом еще и женился на матери этой негодяйки, позора не побоялся. Ты — в него. Во вссй семейке одна мать твоя была хоть немного стоящим человеком. Но и на ней такой позор висел — эта ее сестрица, которая родила вот это чудо в перьях, тобой убитое.

Байзер покрутил головой.

— Это же надо — в одной семье и две такие разные женщины. Нет, ты не в мать, а в эту свою позорную тетку. Хоть о покойниках по древней традиции плохо не говорят, но эта твоя тетка…

— Разве она умерла? — поразился я.

— Эка… — протянул Байзер, — а ты и не знал? Скрывали, выходит. Ну вот и доскрывались, вон кого вырастили. Всё по своему норовят, не так как велено. Шуты!

— Так ведь она сама, она же писать не захотела, сама не захотела. Сообщила, что восемь лет писать не будет, а потом уже не стала. Мы и не знали, что она умерла.

— Не знали? Придурок. Все знают, что восемь лет без писем — значит окончательное спасение. Высшая мера. Она же любила своего сына-уродца. Любила нечестивца, вот как. Несчастная, конечно, женщина, но тварь. Как можно идти против Великой Cправедливости и Великого Равновесия? Ее предупредили первый раз, скидку сделали как матери — думаешь, у нас совсем понимания нет? — но она все равно за свое. Пришлось ее ликвидировать.

— А откуда узнали?

— Вопросец у тебя. Сразу видно, что ум извратный. Какая разница при таком преступлении, откуда узнали? Муж донес, посмотрел, что жена неправильно себя ведет, и донес. Теперь вот ее нет, а он — живет. Всего десять лет морально оздоровительного лагеря дали, а могли и окончательно спасти. Молодец!

— Так значит и Аепрерну… — прошептал я.

— Да, а ты как думал? — жестко ответил Байзер, — так и только так! Садовние должен полоть сорняки, если хочет, чтобы его сад цвел. А у нас — цветущий сад. Но такие, как ты только недостатки видят. Так?

Я отрицательно покрутил головой.

— Да, так, чего головой-то махать. Я таких как ты насквозь вижу.

Он немного помолчал, сокрушенно мотнул головой и усталым голосом продолжил:

— Ну а ты перещеголял всю родню. Ты меня, судию, лишил судной ночи! Это было мое право, слышишь мое право — казнить эту мерзость за все его грехи! Это величайшее доверие, это больше чем счастье, это приобщенность, это сам смысл бытия! И ты… ты… изгадил все! А этот жалкий мерзавец? Ты ведь лишил его милости на том свете!

— Милости? Милостивого уничтожения… — усмехнулся я.