Сострадание

Родители заявили, что очень хорошо понимают меня, что они тоже страдают, но Страдания наши велики и изящны, а страдания нечестивцев мелки и грубы, и поэтому не стоит обращать на них особого внимания в, и даже просто никакого внимания, чтобы не навлечь на себя дополнительные страданий, которые в ином случае Великая Справедливость послает слабакам, а слабаки — недостойные, и так им и надо, это знает каждый, кроме Пилфора, и зачем загружать себе голову недостойностями, когда работы по дому полно, обязанностей на работе масса, и выполнять их нужно качественно и в срок, иначе могут спасти, а этого нужно избегать, что на самом деле понимают все, даже какая-нибудь Аепрерна, даже Вальга, у нее такая мерзкая мать, и от них нужно держаться подальше, потому что девчонки они пустые и никчемные, и толка из них не будет, да я и сам все увижу.

Пришлось еще раз объяснить, что на самом деле я не обращаю внимания на нечестивцев, просто я сильно страдаю. Но родители так меня и не поняли. Выходило, что это я один в семье такой слабый. К страданиям добавился стыд. Я что — хуже других? Нужно было во что бы то ни стало обрести твердость в Страдании. Ну я же ничем не хуже остальных?!

Бедная мамочка, она так переживала из-за меня. Как-то она подъехала, поцеловала меня в лоб и сказала:

— Сынок, поверь, что на самом деле никто не страдает из-за нечестивцев. То есть страдают в фигуральном смысле, как бы из-за тонкости организации. Как бы чувствуют, что в мире есть зло и страдают от этого. То есть в некотором высшем смысле страдают, в условном. А на самом деле… — мама обернулась и сказала еще тише, так что я еле разобрал — … на самом деле никто ничего не чувствует и ты себя зря изводишь.

— Мама, ты что такое… — возмущенно воскликнул я, но она быстро зажала мне рот рукой, — мама, — продолжил я уже шепотом, так ведь я спрашивал у Аепрерны с Вальгой страдают ли они, и они сказали, что ужасно страдают…

— Молодец! Так прямо и спросил! Страдают ли они? И что ты думал услышать? «Нет», что ли? Тебе скоро восемнадцать, а ты такой простофиля-О Великое Равновесие! Ну какой же ты наивный, как же ты будешь жить дальше?!

Мамочка заплакала. Я обнял ее, и молча гладил по голове. Что говорить, как утешать, что делать? Мне вспомнилось мое Десятилетие, когда мы втроем, отец, мамочка и я, обнялись, и я чувствовал себя таким уверенным, таким счастливым. Это были последние часы моей духовной неискушенности, я еще ни разу не видел нечестивца и не участвовал в оплевывании. Я предчувствовал, что что-то в моей жизни изменится, но как и все наивные глупцы беспечно предполагал, что к лучшему, и что меня ничего кроме счастья в жизни не ждет. И вот я несчастен и раздавлен, и некому меня утешить, а наоборот, мне нужно утешать мать.

Итак, помощь от родителей была никакая. В каком-то смысле мамочка была права. Она вернула мне худшие сомнения, вернула жестко, указала на незрелость и слабость. Увы, справедливо.

Но все-таки этот разговор имел последствия. Через некоторое время мне стало легче, гораздо легче. Можно было сказать, что я испытывал некоторый дискомфорт во время Оплевывания, и особенно после него, но все-таки… все-таки это был всего лишь дискомфорт. Мне кажется, что многие испытывали нечто подобное, а не настоящие Страдания. А Аепрерна с Вальгой, я уже был совсем уверен в этом, не испытывали совсем ничего. Ничегошеньки. Все их поведение было сплошным притворством. Я стал повнимательнее присматриваться к людям и понял, что мамочка была права. Действительно, многие не испытывали никакого воодушевления, а просто — да простит меня Великая Справедливость — просто кривлялись. Неужели происходящее для них было всего лишь скучной рутиной?

Вальга с Аепрерной приметили мой интерес к своим персонам, и вести себя стали не совсем обычно — вроде бы благородно, но как то нарочито, преувеличенно яростно — с остервенением набрасывались на нечестивца и даже выкрикивали: «Ах, как мы Страдаем! И как Великая Справедливость выносит таких мерзавцев!» Вот дуры. Да еще и Великую Справедливость винили.

На этот раз я сообразил, что на самом деле они злились на меня, а злость свою вымещали на маленьком уродце. Наверное, боялись, что я решусь их Спасти: вот мол, есть у нас предатели, не предатели, но личности, которые недостаточно Страдают, Вальга с Аепрерной — знаете таких? — надо бы их Спасти. Э-эх, по-хорошему, давно бы надо было заняться их Спасением, но я для себя решил, что не буду — у меня своих проблем нерешенных достаточно, чтобы не печься о других. Не скрою, когда я понял, что меня боятся, ощутил легкое злорадство, и, пожалуй, превосходство над дурочками.