Сострадание

С тех пор каждое утро кроме Святого Воскресения мы торжественно оплевывали нечестивца и прославляли Великое Равновесие и Великую Справедливость. Время шло, он рос, становился крепче, а мешок за его спиной легче. Помню, что когда мне было семнадцать, он шел так быстро (бежать нечестивцам запрещено), что даже не все успевали плюнуть в него спереди, приходилось разворачиваться и спешить на второй заход, создавалась толчея и суматоха, некоторые раздраженно плевали ему вслед и делали вид, что попали. Я притворялся, что не замечаю недобросовестности. Нехорошо, конечно, но бывало, что я сам был не на высоте, а об этом ни разу не было доложено. Помимо чувства благодарности у меня был еще один повод не докладывать о недостатках.

Меня беспокоило Страдание. А причиной его был нечестивец.

Нет, не то слово — «беспокоило». Мучало, ужасно мучало. Да, я с раннего детства знал, что испытаю Страдание, но не был готов к такому сильному, такому изматывающему. Бывало, уже где-то за час до Великого Оплевывания мне становилось не по себе. Настроение портилось, я сердился, порой даже капризничал. Только радость и воодушевление односельчан на время приводили меня в норму, и я вместе со всеми отдавался неистовому прославлению Великого Равновесия и Великой Справедливости. Но уже перед плевком я снова чувствовал надвигающееся Страдание — начинало холодеть в животе, потом в паху, потом мурашки бежали по спине…

Я с трудом улыбался, я буквально убеждал себя в том, что чувствую подлинное воодушевление. И все-таки, я пересиливал себя и плевал. Как правило, вполне достойно. Страдание возвращалось почти сразу после плевка, как только я видел спину с рюкзаком.

Странно, но то, что нечестивец становился всё менее сгорбленным, а значит, меньше страдал, все реже и реже вызывало у меня Должное Возмущение. Страдание перекрывало даже его, а это было горько и унизительно.

Сквернее всего, что со временем я начал страдать даже когда не видел нечестивца. Иногда я думал о нем. Или не думал, даже и не знаю, как сказать. Если это и были мысли, то какие-то неразборчивые. Все-таки правильнее будет сказать, что я не думал о нечестивце, а вспоминал о нем. Да, этим тоже не похвастаешься, но все-таки это не так плохо, как думать о нечестивце.

То, что со мной творилось, наверное, о не было настоящим Страданием, о котором я слышал с раннего детства, но это и не было страданием нечестивцев, потому что привыкнуть к нему, как это делают твари, у меня не получалось. Мне казалось, что другие не страдают так долго и болезненно, как я. Более того, мне казалось, что есть такие, кто совсем не страдает. Например, Аепрерна и Вальга, мои одноклассницы. Веселые пухлощекие подружки все время хихикали и смеялись. Даже во время Оплевывания они со смешками шептали друг другу на ухо. Однажды я не смог побороть искушения и догнал балаболок на перекрестке, где они опрометчиво задержались — никак не могли насплетничаться.

— Ну что тебе, Пилфор? — разражено спросила Вальга и недовольно вскинула головку с копной белых кудряшек, — Нам тут кое-что обсудить надо. Без тебя. Усек?

— Да-да, — смутился я, — прости, Вальга, но всего лишь секундочку, один крохотный вопрос. Пожалуйста, для меня это очень важно. Понимаете, мне просто интересно. Вы… вы испытываете Страдание во время Оплевывания?

— Что за вопрос, конечно! — моментально воскликнула Аепрерна, — конечно мы испытываем Страдание! Мы как все, мы ничуть не хуже. Все готовы пострадать хоть чем-то, и мы готовы пострадать.

Ее большой рот с тонкими губами вытянулся в нитку, а глаза сердито уставились на меня.

— А сам-то ты страдаешь? Чего к нам пристаешь?

— А-а… Да. Я страдаю. Просто вы … вы смеетесь на оплевываниях… И… И я подумал, может вы знаете, как не страдать?

— Вот значит в чем дело. Так вот, прыщ мамин, — цедя слова ответила Аепрерна, — мы страдаем, запомни это. Мы ох как страдаем. И если мы смеемся, то только чтобы отвлечь себя от грустных мыслей. Но мы страдаем, мы не можем не страдать, мы не умеем не страдать! Так требует Великая Справедливость. Понял? А теперь дергай отсюда, зануда!

Они страдали, но в отличии от меня они так легко, так просто, без лишних мыслей, без упреков самим себе, справлялись со Страданием. У них не было никакой раздвоенности, никаких никчемных переживаний. Да уж… Всего семнадцать лет, а я так устал. Еще целых восемь лет нечестивец будет измываться надо мной, целых восемь лет!