Сострадание

Но, увы, сомнения до конца не исчезали и время от времени одолевали меня. А вдруг мамочка просто хотела, чтобы я не расстраивался? Может Аепрерна с Вальгой переживают на самом деле, а не притворяются? Вот вчера их страдания выглядели так искренне. И потом, даже если хохотушки лицемерят, ну не могут же все вокруг притворяться? Ведь сказано же: «И страдают они от полноты сердца своего». Страдают, вот как сказано! Не зря же так сказано?

Вместе с этими мыслями снова возвращалось чувство вины и Страдание, которое нес в этот светлый мир нечестивец, как иные несли факел в темноту.

Кончилось тем, что я приехал к старику Байзеру. Байзер был суров, немногословен, и считался большим знатоком Законов. Это был самый уважаемый человек в деревне, более уважаемый, чем староста. Лицо у него было благообразное, с резкими правильными чертами. Несмотря на почтенный возраст, никто не знал точно какой, он был крепче и деятельнее многих молодых, и по силе легко мог обставить очень многих мужчин в нашей деревне. Чем-то он напоминал святого с древних картин, непреклонно смотрящего прямо в душу. Замечательный человек!

Неловко мне было признаваться в своих страданиях, и я невольно смягчал краски, а про Вальгу с Аепрерной вообще ничего не стал говорить. Пусть сами занимаются своим спасением.

— Понимаете, Байзер, я, по-видимому, слишком уж ношусь со своими Страданиями. Ведь Страдает каждый?

— Да конечно, дурачок, конечно Страдает каждый. Даже нечестивец, но он — поделом. Просто не нужно на этом зацикливаться, нужно принимать это как должное. Не мудрствовать. Понимаешь? Нужно жить с радостью выполненного долга после каждого Оплевывания. Понимаешь, сынок?

— Ну да, — кивнул я, — понимаю.

Мне и в самом деле показалось, что я понимаю, и всегда понимал.

— А я вот живу большой мечтой. Мне бы дожить до Судной Ночи, это такое доверие, такое счастье!

Лицо Байзера просветлело и взгляд унесся куда-то вдаль.

Мне ужасно захотелось спросить о Судной Ночи, но я не решился. Я слышал о ней, но не знал, что это такое. Еще в детстве, если я спрашивал о Судной Ночи, мне просто говорили: «Т-с-с-с»…. С возрастом я понял, что это было что-то страшное и величественное, о чем не принято говорить, что-то угодное Великим. О ней не знал никто, кроме Избранных. Получается, старик Байзер — Избранный! Да, ему можно только позавидовать.

— Стар я уже, вот что меня беспокоит… Но лет восемь надеюсь еще протянуть. А ты не беспокойся, все у тебя обязательно получится, обязательно! — старик Байзер успокаивающе похлопал меня по плечу, — я верю, что ты справишься, ты же не нечестивец какой.

И я бы справился, я бы наверняка справился, если бы не все те же две дурочки, Вальга с Аепрерной.

Был холодный осенний день, из тех, когда утром не хочется выходить из дома. Моросил редкий дождик. Как всегда, несмотря ни на какую погоду, мы собрались для оплевывания. Говорить мне ни с кем не хотелось. Одежду я надел теплую, но тело немного подрагивало от холода. С брезгливым чувством я осмотрел собравшихся. Народ кутался в старые жалкие шали. Жалкие — это мое субъективное восприятие. Я люблю чистые, теплые, светлые тона — и в одежде, и в отношениях. А в такие вот холодные дни проявлялось то, что как мне кажется, было нашим небольшим досадным недостатком: пассивность на торжествах, склонность заменять истинное чувство рутинным энтузиазмом, неподобающая небрежность в одежде, и прочее, и прочее. Настоящей искренности мало, горения. Хотя… Я и сам оделся просто потеплее. Нет, сегодня же вечером как следует подготовлюсь к завтрашнему дню. Наглажусь, начищусь, и буду так делать всегда. Глядишь, дурь из меня потихоньку и выйдет.

Собравшиеся вяло переговаривались. Редкие замечания о Великом Равновесии и Великой Справедливости перемежались с пошлейшей будничной тоской и превращались в ничего не значащие трюизмы. Сердце мое сжалось от тоски. Это была какая-то новая тоска, это было другое, необычное страдание. О горе мне, я стал разбираться во всех оттенках того, что многие выкидывают из головы, как шелуху от семечек изо рта.

Лишь потом я понял, что это было предчувствие.

По небу медленно ползли угрюмые темно-серые тучи. Мрачные тона мокрой осенней одежды вторили непогоде, и тяготили и без того невеселую душу. Вместе с дождем начали падать крупные хлопья снега, похожие на куски ваты. Это был первый снег, но он не радовал. Грязно, холодно и мерзко, и ничего кроме грязно, холодно и мерзко. Не приходила ни холодная и чистая внутренняя свежесть, ни нежное волшебство из детской сказки, которые прежде дарил первый снег.

Как то так вышло, что я встретился взглядом с Вальгой, и она поперхнулась на полуслове, а потом уставилась на меня ненавидящими глазами. Аепрерна, само собой, тоже развернулась ко мне, и они стали разглядывать меня самым вызывающим образом. Надо же, какая ненависть у этих двух узколобых. Я отвернулся, предварительно ответив им многозначительной кривой ухмылкой. Лучше бы я этого не делал.