Мне приснилоь-привиделось, что я шёл по парковой дорожке, которая вилась по вдоль неширокой реки, берега которой густо заросли крапивой. Возле старой и замшелой ивы находился старинный с витыми чугунными перилами, мостик. Ровно посередине мостика стоял человек отрешённо смотревший в медленнотекущую воду.
5 мин, 51 сек 11942
На шум шагов, этот человек обернулся, чтобы посмотреть: кто там идёт? Я с удивлением заметил, что смотрящий на меня мужчина был… моим двойником! Да, да, да! Это был — Я! Моё полное зеркальное отражение! То, что являлось мной, взглянуло на меня и тут же отвернулось. Это второе моё Я, казалось не видит, что происходит вокруг, только слабые реакции на окружающее, говорили о том что оно ещё здесь, ещё живёт, но как-то краешком.
Человек этот — созерцал. В его глазах «не было ни думы, ни мысли, так ка-кое-то созерцание.» (Как справедливо заметил Ф. М. Достоевский: толкни такого, он вздрогнул бы и посмотрел на вас точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чём он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечптление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, — для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдёт в Ерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе много.) Внезапно потемнело: словно стремительно настали сумерки и они сгустились до тьмы. Но это длилось мгновение. Неожидано стало вновь светло, но как-то вполнеба, как если бы я, закрыл оба глаза, а открыл только один. В миг, когда длилась эта тьма, я беспомощно озирался вокруг, не зная что мне делать и страх неопределённости (что это?) охватил меня, так, что я забыл о своём двойнике. Но только на этот миг. С изумлением взглянув на небеса я уведел там… два гигантских глаза! Один был открыт, другой закрыт, что напоминало взгляд Одина — верховного бога полъевропы. Меня пронзила мысль: да ведь это и есть очи Божьи! Господи! Мне стало не по себе — мороз пробежал по моей коже. Но человек, похожий на меня, всё так-же неотрывая своих глаз от воды, созерцал самоё себя. Его не смущало происходящее вокруг. Он был в себе самом!
Я вдруг заметил, или вернее понял, что всё вокруг ожило и стало жить своей самостоятельной жизнью, но вместе с тем продолжало быть единным целым. Каждая травинка, каждый листочек, каждый камешек — трепетали от восторга жизни, осознавая своё место в мирвом порядке. И… Времени, того, которое определяет прошлое, будущее и настоящее… нстало, потому-что каждая мушка, каждая пташка и каждый зверёк — становились Временем. Временем обретшим форму.
Волнение стеснило мою грудь и сердце затрепетало. А человек? А человек продолжал иступлённo смотреть, теперь уже, на живое тело реки. Ведь и вода изменилась, она сверкала переливаясь каждой своей каплей-мгновением. Теперь — мириады капель, словно жили своей собственной жизнью от речной глади, но вместе с тем, все капли, в совокупности своей, являлись единным организмом — рекой, а река, её движение проявлялось непостижимым образом в каждой капельке. Малое в великом. Великое в малом. И ещё вот что: всё звучало, но это звучание не было дисгармонией, не было не одного фальшивого звука, ни одного диссонанса, а наоборот — все звуки сливались в невыразимой по своей силе и красоте — гармонию. Мне даже показалось, что я стал вдруг понимать, этот Божественный Гимн Любви Божьей.
Человек этот — созерцал. В его глазах «не было ни думы, ни мысли, так ка-кое-то созерцание.» (Как справедливо заметил Ф. М. Достоевский: толкни такого, он вздрогнул бы и посмотрел на вас точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чём он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечптление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, — для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдёт в Ерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может случится и то и другое вместе. Созерцателей в народе много.) Внезапно потемнело: словно стремительно настали сумерки и они сгустились до тьмы. Но это длилось мгновение. Неожидано стало вновь светло, но как-то вполнеба, как если бы я, закрыл оба глаза, а открыл только один. В миг, когда длилась эта тьма, я беспомощно озирался вокруг, не зная что мне делать и страх неопределённости (что это?) охватил меня, так, что я забыл о своём двойнике. Но только на этот миг. С изумлением взглянув на небеса я уведел там… два гигантских глаза! Один был открыт, другой закрыт, что напоминало взгляд Одина — верховного бога полъевропы. Меня пронзила мысль: да ведь это и есть очи Божьи! Господи! Мне стало не по себе — мороз пробежал по моей коже. Но человек, похожий на меня, всё так-же неотрывая своих глаз от воды, созерцал самоё себя. Его не смущало происходящее вокруг. Он был в себе самом!
Я вдруг заметил, или вернее понял, что всё вокруг ожило и стало жить своей самостоятельной жизнью, но вместе с тем продолжало быть единным целым. Каждая травинка, каждый листочек, каждый камешек — трепетали от восторга жизни, осознавая своё место в мирвом порядке. И… Времени, того, которое определяет прошлое, будущее и настоящее… нстало, потому-что каждая мушка, каждая пташка и каждый зверёк — становились Временем. Временем обретшим форму.
Волнение стеснило мою грудь и сердце затрепетало. А человек? А человек продолжал иступлённo смотреть, теперь уже, на живое тело реки. Ведь и вода изменилась, она сверкала переливаясь каждой своей каплей-мгновением. Теперь — мириады капель, словно жили своей собственной жизнью от речной глади, но вместе с тем, все капли, в совокупности своей, являлись единным организмом — рекой, а река, её движение проявлялось непостижимым образом в каждой капельке. Малое в великом. Великое в малом. И ещё вот что: всё звучало, но это звучание не было дисгармонией, не было не одного фальшивого звука, ни одного диссонанса, а наоборот — все звуки сливались в невыразимой по своей силе и красоте — гармонию. Мне даже показалось, что я стал вдруг понимать, этот Божественный Гимн Любви Божьей.
Страница 1 из 2
