Созерцатель

Но мужчина ничего не замечал и не слышал, он был, как бы вне зоны этой всепоглащающей радости и красоты жизни. Я осмелился спросить его: «Кто ты?» И эхо многократно ответило мне:«Ты! Ты! Ты!» Человек невидящим взглядом посмотрел на меня. Его лоб нахмурился, как если бы, охотел что-то вспомнить, но никак ни мог вспомнить. Потом, снова вода«привлекла его внимание» и, он, отвернувщись, погрузился в себя. А тем временем из открытого гигантского ока (голубоглазого, между прочем) вытекла слеза, очень похожая на солнце, но матовое и клубящае-ся, а из второго, закрытого появилась еще одна слеза, подобное луне — серебристо-туманная. Вокруг наступили подобие сумерек: ни ночь и ни день, ни утро и ни вечер. Это было«нечто». Это было светом и тьмой одновременно. И это «нечто», это подобие сумерек, было не поглощающим враждебно всё видимое без остатка, а обволакивающе-добрым, именно — добрым — не пугающим. Слияние тьмы и света — светотьма! Ещё неразделённая стихия до-бытия — сумерки богов… Я передаю ощущения моей души, вернее, пытаюсь сделать это с помощью психофизических свойств тела и поэтому, может быть, не всегда это получается верно… Вдруг, из области грудной клетки моего двойника, отделилась какая-то тонкая материя светящиеся, тем огнём, который пробегает по уже догорающему дереву, напоминающая младенца завёрнутого в пелёнки. Ещё мгновение и этот свёрток упал бы в воду, но его подхватили, замечательные своей нежностью и красотой, словно точённые руки, появившиеся неведомо откуда. Вскоре и весь прекрасный женский Образ предстал перед моими изумлёнными глазами. Её великолепное тело покрывало подвенечное белое платье, а на голове развевалась звёздная фата. Она бережно переложило младенца на левую руку, а правой, внизу, подхватила свёрток. Впереди, изумительного по-своему совершенству женского образа, возникла свеча, пламень которой, то вспыхивал сильнее, то становился слабым и едва мерцающим. Эта Дева, в которой, казалось, соединилось всё совершенство мира, посмотрела на этого беднягу, с такой пронзительной нежностью и состраданием, что сердце моё заплакало от жалости и любви к этому человеку, вдруг оказавшемуся без чего-то очень важного, очень необходимого для существования здесь и сейчас.

И, он, молча, перегнувшись через литые перила, прыгнул прямо с головой вниз, в живую водную гладь реки. И река закричала от ужаса столкновения человеческой плоти со своей водной плотью, грозившему неминуемой болью и смертью для обоих. Но столкновения не произошло: приблизившись к воде, человек не ударился об неё и не взметнулась вода вихрем сверкающих брызг высь к небу, а стал рассыпаться на капли влаги, которые сливаясь друг с другом превратились в шар, похожим на мыльный пузырь, но тяжёлый и стремящийся непременно слиться с водой. И когда, он всё-таки достиг живой глади, она раступилась и тогда «пузырь» вошёл в неё, и река поглотило его.

Когда это случилось, то словно бы всё застыло и тишина объяла парк. Про-исходившее было таким завораживающим и притягивающим, что я на мгновение забыл о прекрасной Деве в подвенечном платье и с младенцем на руках, и со свечёй впереди, пытавшейся всё время погаснуть. С великим сожалением я увидел, что Она, эта удивительная по своей красоте Дева, входила в в окрытый гигантский глаз… и вот уже, вскоре, Она растворилась в нём и всё вокруг замерло в ожидание чего-то неизъяснимого и волнующего. И… Глаз закрылся! Сколько длилось закрывание века — миллиардные ли доли секунды или целую вечность, не знаю, но после этого, словно ночная мгла окутала землю. Тьма такая, что не видать ни зги.

Страх сковал мои члены и тоска охватило мою бедную душу, и невыразимая по своей силе тоска олединила мой разум. Я вдруг осознал каждым своим атомом, то вселеннское одиночество Того, Кто был тысячелетия назад Человеком, распятого на кресте, и крикнувшего в отчаянье Богу: «Или, Или! лама сафахвани! — Отче, Отче мой! Почему Ты оставил Меня?» Словно слепой, пытался я руками определить, что находится вокруг меня. Где я? Но натыкался ладонями лишь только на одну пустоту. Но вдруг, я осознал с ужасом, что нахожусь внутри круглой сферы, того самого«мыльного пузыря, который канул в живую воду реки… Что теперь заключал он в себе: меня, как уже умершую материю или всё-таки свет — несущий в себе будущую жизнь? Дальнейшее — молчание!»