Спираль времени

— Вся магия обычная, — поясняю. — Условно ее делят на Темную и Светлую, а так же нейтральную. К Темной принято относить те приемы — заклятья, ритуалы или артефакты, которые некоторым образом вредят тому, кто их практикует, либо которые используют негативные эмоции, страдания или боль. Но последнее время Министерство Магии любит в список Темных Искусств относить едва ли не все подряд. Так, например, существуют так называемые Непростительные заклятья — Авада Кедавра, Круциатус и Империус. Авада — убивающее, Круциатус — пыточное, и Империус — подчиняющее. Из них Темными с большой натяжкой можно назвать два — Аваду и Круциатус. Империус до середины прошлого века Темным не считался, пока один особо ушлый маг едва не устроил переворот, подвергнув действию этого заклятия несколько высокопоставленных лиц.

Том хихикает.

— Ага, — подтверждаю.

Глава 28. День рождения

Тридцать первого декабря утром идет снег. Смотрю на пушистые хлопья, падающие на землю, оглядываюсь на Тома.

Мальчик тепло одет. На нем свитер, шерстяная мантия и теплый меховой плащ.

— Куда мы идем? — интересуется Том, когда мы отходим на приличное расстояние от Хогвартса.

— За твоим подарком, — улыбаюсь. — А идем мы в Косой Переулок.

В Косом переулке мы заходим в кафе Фортескью, где я покупаю Тому большую порцию мороженого.

— Заболеть не бойся, — поясняю. — Перечное зелье еще есть.

— Я не боюсь, — хмуро говорит Том и берет ложку.

После кафе мы идем, собственно, за самим подарком.

— Что будет угодно? — улыбается нам молодая девушка лет двадцати за прилавком магазина «Волшебные звери».

— Том, выбирай, — говорю мальчику, заворожено глядящего на фиолетовых жаб.

Мой Теперь-Уже-Сын проходит мимо жаб, мимо кроликов… И останавливается рядом с террариумом, где сидят змеи.

Ну да, это логично.

— Это ядовитые змеи, — предупреждает нас девушка.

Том наклоняется над стеклянной коробкой.

— Привет.

— Привет, Говорящий!

Напряженно кошусь на девушку, которая торопится к нам, выйдя из-за прилавка, взмахиваю палочкой.

— Конфундо!

Взгляд продавщицы расфокусируется.

Том протягивает руку к одной из змеек — индийской кобре. Та лениво заползает ему под рукав.

— Я назову тебя Нагини… — шипит ей Том.

Вздрагиваю, сжимаю палочку так, что становится больно.

Вдох, выдох.

— Это ядовитая змея, — повторяет девушка, с которой почти спал Конфундус. — Она может укусить.

— Не укусит, — поднимаю взгляд на продавщицу. — Сколько с нас?

— Двадцать галеонов…

Отсчитываю нужную сумму, кладу на прилавок.

Выходим на улицу. Когда мы отходим от двери метров на пять, я останавливаюсь и присаживаюсь так, чтобы мое лицо оказалось напротив лица Тома.

— Том, то, что мы умеем говорить на языке змей — это секрет. Другие люди этого боятся.

— Но они ведь тоже волшебники. Почему они боятся? — хмурится Том.

— Они думают, что только злые маги могут говорить на парселтанге.

— Но ведь… были маги, которые говорили! Один из них даже Хогвартс строил!

— Ага, а потом с ним остальные поссорились, и он был вынужден уйти. После чего его и считают злым и нехорошим.

Вижу на лице Тома напряженную работу мысли. Через какое-то время мальчик кивает.

— Я понял.

Облегченно вздыхаю, поднимаюсь на ноги.

— Этот волшебник… Слизерин… — вдруг говорит Том. — Он наш предок?

— Да, — говорю. — В нас течет кровь Салазара Слизерина. Одного из величайших волшебников. И… с днем рождения, Том.

Том медленно кивает.

Глава 29. Учеба

Оставшуюся неделю до конца каникул Том читает. Читает жадно, запоем. Он дочитывает «Историю Хогвартса» и принимается за«Этикет»…, затем за «Основы магии». Мне приходится напоминать Тому, что подошло время обеда или ужина.

После ужина я обычно рассказываю Тому о порядках в школе. О факультетах, деканах, о преподавателях. Он иногда задает мне вопросы, на которые я старательно отвечаю.

— Что это за книга? — интересуется у меня однажды Том, когда я перечитываю учебник по Магобиологии за четвертый класс Дурмстранга.

— Учебник, — отвечаю. — Из Дурмстранга.

— А что это за буквы?

— Это русский язык. В Дурмстранге преподают на нем.

— Вы его знаете? — в глазах Тома загорается огонек.

— Конечно, — улыбаюсь. — А как бы я иначе там училась?

— А можете меня научить?

— Могу, — киваю. — Только он очень сложный.

— Сложнее французского?

— Да, — откладываю в сторону учебник по биологии. — Намного.

— А когда мы начнем?

— А прямо сейчас, — прищуриваюсь. — Во-первых, в русском языке тридцать три буквы.

— Ого!

— До семнадцатого года было тридцать семь. Так что нам будет проще…

В русский язык Том вцепляется с остервенением. Он старательно читает все подряд, отрабатывая произношение, даже не понимая смысла слов. Я иногда поправляю ему ударение, перевожу непонятные слова.

Французский дается ему намного легче.

Седьмого января приезжают ученики.

— Теперь вы будете ходить на уроки, верно? — спрашивает меня Том.