Спонтанность

Если бы Гермиона проснулась, то обвинила бы меня в том, что я пялюсь на её грудь (она бы использовала именно это слово). Я не стал бы ничего отрицать и сказал, что у неё классные сиськи (так их называю я) и что ими хочется всё время любоваться. И вообще, зачем ещё они нужны — естественно, кроме как для ласк и поцелуев?

Мерлин, я больше не могу! Я схожу с ума! Я мог бы…

Моя рука сама тянется вниз. Но если Гермиона проснётся и будет в хорошем настроении, то мы сможем…

Силой воли заставляю себя смотреть и ждать.

Её груди странным образом исчезают, когда она лежит на спине. Они всё равно очень красивые, но они как бы стекают в стороны, и мне хочется вернуть их назад.

Я должен это прекратить.

Рон, смотри, но не трогай.

Нет, я определённо сейчас сойду с ума!

Как мне отвлечься от мыслей о Гермионе?

Смотрю на свою веснушчатую, покрытую шрамами руку, но это не помогает. Подношу её к Гермионе, начинаю сравнивать цвета, но задеваю одеяло, и она открывает глаза. Её карие глаза сияют, и я вдруг понимаю, что её дыхание давно перестало быть равномерным. Интересно, как долго она не спит?

— Рон, что ты делаешь? — сонно спрашивает Гермиона.

— Сравниваю цвета. Прости, что разбудил, — виновато говорю я.

— Цвета?

Моя рука скользит под одеялом, накрывает одну грудь, и я начинаю свои объяснения. У меня большая ладонь — ладонь ловца — и грудь Гермионы легко в ней помещается. Я мну и двигаю к центру мягкую плоть, наблюдая за тем, как она струится под моими пальцами. Гермиона не шлёпает меня по руке, а лишь сонно улыбается.

— Моя кожа и веснушки, твоя кожа и ареола, — говорю я, смакуя последнее слово.

— Кажется, тебе понравилось это слово, — она смеётся. Это добрый знак.

— Ареола, ареола, ареола, — напеваю я и добавляю: — На самом деле, мне нравится не слово, а твои ареолы. Но я должен взглянуть на них поближе, чтобы точно в этом убедиться.

Наклоняюсь к её груди, и Гермиона снова смеётся.

— Рон, ты неисправим, — говорит она.

— Моя неисправимость — повод быть к тебе поближе, — соглашаюсь я. Гермиона смеётся над моим неудачным каламбуром, а я начинаю легко и быстро двигать большим пальцем по её правому соску. Он напрягается и твердеет, я наклоняюсь ещё ниже и тихонько дую на левую ареолу. Левый сосок так соблазнительно дёргается, что мне ничего не остаётся, как лизнуть его. Я в отчаянье, я схожу с ума, я возбуждён до предела.

Целуя одну грудь и лаская другую, я переворачиваюсь, нависаю над Гермионой и ставлю колено ей между ног. Мой член касается её бедра. Она берёт его одной рукой, и я издаю стон.

— Мерлин, он стал ещё больше, чем прошлой ночью, — говорит она.

— Кто — он? — хитро спрашиваю я.

— Твой пенис, — отвечает она.

— Пенис! — смеюсь я. Смешное слово.

— Грудь, — говорю я, сжимая грудь Гермионы.

— Ареола, — говорю я, выписывая пальцем круги.

— Сосок, — говорю я, лаская её сосок. А потом отрываю ладонь от её груди, слежу за тем, как она плавно стекает на бок, и двигаюсь ниже.

— Умбиликус, — на мгновенье замедляюсь, мои пальцы успевают пощекотать её пупок, а затем рука продолжает движение.

Гермиона хихикает — ещё один добрый знак.

Мои пальцы добираются до пушистой горки.

— Лонный холм, — с гордым видом говорю я, доказывая, что вчера внимательно её слушал. Она думает, что я рассеянный, но это не так, если дело касается чего-нибудь важного, вроде квиддича, шахмат или Гермионы.

— На вершине холма расположен лес Гермионы, — мои пальцы пробегают по спутанным волосам. Вдруг мне становится интересно, насколько велика моя ладонь. Вытягиваю большой палец и опускаю его кончик в ямку пупка, а потом растягиваю ладонь вниз.

— Клитор, — говорю я. Гермиона стонет. Мой указательный палец легко достаёт до точки удовольствия, и я начинаю медленно её массировать. Вытягиваю ладонь ещё сильней.

— Вагина, — говорю я, погружая пальцы в тёплую влагу.

Рука Гермионы, обхватившая мой член, заметно напрягается. Её большой палец скользит по нему с наружной стороны, и находит точку удовольствия, о которой я раньше не подозревал.

— Чёрт, — говорю я, когда её палец касается места, где крайняя плоть соединяется с фиолетовой головкой.

— Нравится? — спрашивает она, повторяя движение.

— Да, чёрт возьми, — говорю я, — но тебе лучше остановиться, если ты хочешь… — я вопросительно поднимаю бровь. Мои пальцы продолжают скользить и массировать.

— Хочу ли я, чтобы мы… — Гермиона произносит своё нелюбимое слово на букву «f». Её рука отпускает мой член, и теперь я просто на грани. — Хочу, — говорит она.

Я сажусь, опираясь на левую руку; пальцы правой не останавливаются. Одеяло падает с моей спины. Гермиона была голая под одеялом, а теперь она просто голая. Я могу не только прикасаться к ней, но и видеть её, а потому смотрю во все глаза. Мой взгляд движется сверху вниз от пушистых каштановых волос, игривых карих глаз, губ, которые кажутся полнее обычного, к её милой груди, к пупку и наконец… к пушистым каштановым волосам. Я улыбаюсь, стараясь навсегда запечатлеть в памяти этот образ.